ПРОРОК, ДУША И СОВЕСТЬ РУССКОГО НАРОДА

 

К 200-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ ФЁДОРА МИХАЙЛОВИЧА ДОСТОЕВСКОГО

ДОБРЫЕ ПОСЕВЫ

Мать будущего писателя, Мария Фёдоровна, была женщиной чрезвычайно доброй, умной, художественно и музыкально одарённой. И отец, и мать Достоевского часто вместе читали вслух романы и серьёзные книги.

Отец познакомил детей с «Историей государства Российского» Карамзина – для Фёдора она стала настольной книгой.

Вечером Достоевские всей семьёй ходили на прогулки, во время которых отец заводил беседы на серьёзные темы.

Необходимо ещё отметить, что родители Достоевского были религиозны и заботились о духовном воспитании детей.

Возможно, что первым духовным воспоминанием Достоевского, относящимся к его 2-летнему возрасту, был случай в деревенской церкви, когда во время Причастия Достоевский увидел голубка, пролетевшего над Чашей.

К числу первых воспоминаний Достоевского, относящихся к 3-летнему возрасту, принадлежит ежедневная молитва с няней перед сном: «Все упование на Тебя возлагаю, Матерь Божия, сохрани мя под кровом Своим». Молитву эту Достоевский очень любил и всю жизнь прибегал к ней в трудных случаях. Она входила также в состав молитв, которые он читал вместе со своими детьми перед сном их.

О пробуждении в себе сознательной религиозности в 8-летнем возрасте Достоевский рассказывает устами старца Зосимы: «Повела меня матушка одного во храм Господень, в Страстную неделю в понедельник к обедне. Смотрел я умиленно и в первый раз от роду принял я тогда в душу первое семя Слова Божия осмысленно. Вышел на средину храма отрок с большою книгою и прочитал начало книги Иова».

Сильное впечатление произвела на ребёнка покорность Иова воле Божией: «Буди имя Твое благословенно, несмотря на то, что казнишь меня, – а затем тихое и сладостное пение во храме: «Да исправится молитва моя», и снова фимиам от кадила священника и коленопреклоненная молитва! С тех пор не могу читать эту пресвятую повесть без слёз».

Со своей матерью Марией Фёдоровной дети почти ежегодно совершали паломничество на пять-шесть дней в Троице-Сергиевскую лавру.

Особенно сильное впечатление производили на Достоевского рассказы о христианских мучениках и подвижниках, которые он слышал в детстве от прислуги и крестьян, а потом и в остроге среди каторжников.

ПЕРВЫЕ КОЛЕБАНИЯ

В Инженерном училище, где Достоевский не только учился, но и жил вплоть до производства в инженер-прапорщики (январь 1838 – осень 1841), религиозность его была столь заметна, что некоторые товарищи его втихомолку подсмеивались над нею.

К этому времени Достоевским были пережиты два тяжёлых удара: выдержав хорошо экзамены, он был оставлен на второй год на первом курсе Училища из-за того, что нагрубил преподавателю алгебры, а через три четверти года после этого, 8 июня 1839, был убит отец Достоевского.

Возможно, что Фёдор Достоевский не знал в подробностях, в какой степени опустился его отец в деревне, но достаточно было и одного факта убийства отца крепостными – чтобы глубоко потрясти душу сына.

Начиная с 1841 г. вплоть до каторги, в письмах Достоевского нет обсуждения никаких проблем христианского миропонимания. Само слово «Бог» Фёдор упоминает почти только в стереотипных выражениях: «ради Бога», «Бог знает», «дай Бог» и т. п.. А далее начинают даже появляться слова «ч… его знает» и т. п. – чего не было раньше и что редко будет встречаться после каторги.

«ХУДЫЕ СООБЩЕСТВА…»

В начале лета 1845 г. Достоевский познакомился с Белинским, который восторженно принял его первое произведение «Бедные люди».

Белинский тотчас бросился обращать Достоевского в свою веру. Он был страстным социалистом и прямо начал с атеизма.

Очевидно, «утрата Христа» Достоевским, связанная с «преображением в европейского либерала», произошла именно во время дружеского общения с Белинским. «Утрата» состояла, вероятно, лишь в том, что он отказался от церковного учения о Христе, как Богочеловеке, и в 1846 г. не был у святого Причастия.

И только после ссоры с Белинским, которая произошла в начале 1847 года, Достоевский вернулся к Церкви.

Была и личная причина, побуждавшая Достоевского к критическому пересмотру взглядов Белинского и его приятелей западников.

Белинский отрицательно оценил повесть «Двойник» и все последовавшие за нею повести и рассказы Достоевского.

«Каждое его новое произведение – новое падение», – написал он П. В. Анненкову в феврале 1848 г. и окончательно усомнился в таланте Достоевского.

Друзья и приятели его, превозносившие вместе с ним Достоевского (Некрасов, Тургенев и др.), теперь начали осмеивать слабости Достоевского и нередко жестоко издевались над ним.

Не только отношение Белинского ко Христу – самая сущность его взглядов на отношение между обществом и индивидуумом (например, убеждение в том, что преступления сполна обусловлены несовершенством экономического строя), была неприемлема для Достоевского, так как она была связана с унизительным для человека отрицанием свободы и нравственной ответственности.

ДОСТОЕВСКИЙ И СОЦИАЛИЗМ

В 1847 г. Достоевский стал посещать пятницы Петрашевского и брать книги из библиотеки его кружка.

Общение с петрашевцами не возвратило Достоевского к взглядам Белинского – скорее, наоборот, ускорило осознание им несогласия с атеистическим социализмом, надеющимся осуществить счастье человека путём превращения общества в муравейник.

На Достоевского Петрашевский производил отталкивающее впечатление тем, что был безбожник и глумился над верой. В одной из своих речей он назвал Иисуса Христа «демагогом, неудачно кончившим свою карьеру».

На вопрос Яновского, почему Достоевский посещает пятницы Петрашевского, Достоевский отвечал: «У него можно полиберальничать, а ведь кто из нас смертных не любит поиграть в эту игру, в особенности, когда выпьет рюмочку винца».

Отношение Достоевского к социализму, высказанное им на допросе, по-видимому, с достаточною откровенностью, было в это время таково.

Фурьеризм он считал «системой вредной», во-первых, уже потому, что она – система; «во-вторых, как ни изящна она, она всё же утопия, самая несбыточная. Но вред, производимый этой утопией, более комический, чем приводящий в ужас».

Но вместе с тем Достоевский заявил, что он считает идеи социализма, при условии мирного осуществления их, «святыми и нравственными и, главное, общечеловеческими, будущим законом всего без исключения человечества».

В кружке петрашевцев Достоевский интересовался, по-видимому, вопросом о реформе суда, о свободе печати и особенно об уничтожении крепостного права. Он надеялся на освобождение крестьян самим правительством, но признавал и возможным достигнуть цели путем восстания.

Эти интересы нисколько не препятствовали возвращению Достоевского к Церкви, которое выразилось в том, что в 1847 и 1849 гг. он причащался вместе с Яновским в Вознесенской церкви.

Возможно, что уже в это время он начал обдумывать статью о назначении христианства в искусстве, о которой в 1856 г. он писал Врангелю, но статья так никогда и не увидела света.

За восемь лет до этого Достоевский прочитал в кружке Петрашевского Письмо Белинского к Гоголю, что и было главным предметом обвинения, приведшего его на эшафот, а потом на каторгу.

Письмо это – атеистическое, наполненное резкими нападениями на Церковь, на русское духовенство.

Так как в то время Достоевский свободно, по внутреннему побуждению вернулся к Церкви, то факт чтения письма Белинского нужно исследовать и его можно понять следующим образом.

Барон Врангель, описывая своё общение с Достоевским в Сибири в 1854-56 гг., рассказывает: «О религии с Достоевским мы мало беседовали. Он был скорее набожен, но в церковь ходил редко и попов, особенно сибирских, не любил. Говорил о Христе с восторгом».

Русских священников Достоевский и впоследствии довольно долго ещё недолюбливал и в церковь, по-видимому, до 1871 г. ходил нечасто.

Возврат его к Церкви был в 1847 г. присоединением главным образом ко Христу, как Богочеловеку, а не к Русской Православной Церкви.

Любовь к русскому православию и к церкви появилась у него впоследствии и развивалась медленно и постепенно.

Находясь в заключении в Петропавловской крепости, Достоевский читал два путешествия к святым местам и сочинения святителя Димитрия Ростовского, которые «очень заняли» его (Письмо к Михаилу, № 55). Он просит брата прислать ему «Отечественные Записки» и Библию во французском переводе, а также на славянском языке. Брат прислал ему просимое и много лет спустя Достоевский рассказывал А. У. Порецкому и Тимофеевой, что Библия, полученная от брата в крепости, положила начало его «духовному перерождению».

ПОКАЯНИЕ

Когда петрашевцы, приговорённые к расстрелу, стоя на эшафоте, выслушали приговор, к ним подошёл священник и предложил исповедоваться.

Удивительно, что исповедался один только Шапошников, хотя среди приговорённых были и очень религиозные люди (например, Дуров). Но ко кресту приложились все.

Достоевский в ожидании казни испытывал мистический страх, сознавая, что через несколько минут он перейдёт в другую неизвестную жизнь.

Это состояние Достоевский подробно описал в «Идиоте», где князь Мышкин передаёт рассказ лица, ожидавшего расстрела в течение 20-ти минут и затем помилованного: «Ему всё хотелось представить себе, как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живёт, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, – так кто же? Где же? Всё это он думал в эти две минуты решить!

Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченной крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от неё сверкавшие; оторваться не мог от лучей: ему казалось, что эти лучи – его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольётся с ними…

Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжелее, как беспрерывная мысль: «Что если бы не умирать! Что если бы воротить жизнь! И всё это было бы моё! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счётом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил».

Врангелю Достоевский рассказывал, что «вся жизнь пронеслась в его уме, как в калейдоскопе, быстро, как молния, и картинно».

Сознания себя совершившим преступление у него не было, но был покаянный пересмотр всей своей жизни, выразившийся обстоятельно в письме к брату Михаилу, написанном через несколько часов после возвращения в крепость.

«Как оглянусь на прошлое, да подумаю, сколько даром потрачено времени, сколько его пропало в заблуждениях, в ошибках, в праздности, в неуменье жить; как не дорожил я им, сколько раз грешил против сердца моего и духа, – так кровью обливается сердце моё. Жизнь – дар, жизнь – счастье, каждая минута могла быть веком счастья.

Теперь, переменяя жизнь, перерождаюсь в новую форму.

Брат! Клянусь тебе, что я не потеряю надежду и сохраню дух мой и сердце в чистоте.

Я перерожусь к лучшему.

Вот вся надежда моя, всё утешение мое!

Казематная жизнь уже достаточно убила во мне плотских потребностей, не совсем чистых; я мало берёг себя прежде. Теперь уже лишения мне нипочем, и потому не пугайся, что меня убьёт какая-нибудь материальная тягость.

Я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях не уныть и не пасть – вот в чём жизнь, в чём задача её.

Я сознал это.

Эта идея вошла в плоть и кровь мою.

Да! правда! Та голова, которая создавала, жила высшею жизнью искусства, которая сознала и свыклась с высшими потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и ещё не воплощённые мною. Они изъязвят меня, правда! Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и жалеть.

Нет жёлчи и злобы в душе моей, хотелось бы так любить и обнять хоть кого-нибудь из прежних в это мгновение. Это отрада, я испытал её сегодня, прощаясь с моими милыми перед смертью» («Дневник Писателя», 1873).

Всё содержание и тон этого письма, в котором нет никакого озлобления, предвещает, что в душе Достоевского начнётся на каторге углубление религиозной жизни в духе христианства – не сектантского, а примирительно церковного, стремящегося к всеобъемлющему синтезу.

КАТОРГА

11 января Достоевский, Дуров и Ястржембский были привезены в Тобольск и шесть дней прожили в остроге в ожидании отправления на каторгу в Омск.

Большое впечатление произвело здесь на Достоевского тайное свидание на квартире смотрителя острога с жёнами декабристов – Муравьёвой, П. Е. Анненковой с дочерью её О. И. Ивановой и Н. Д. Фонвизиной.

«Они благословили нас в новый путь, – рассказывает Достоевский, – перекрестили и каждого оделили Евангелием – единственная книга, позволенная в остроге.

Четыре года пролежала она под моей подушкой на каторге. Я читал её, иногда и читал другим. По ней выучил читать одного каторжного» («Дневник Писателя», 1873).

ДУХОВНЫЙ КАТРАСИС ДОСТОЕВСКОГО

Окончательный возврат к Православию совершился в душе Достоевского лишь в шестидесятых годах, однако уже в 1859 г., вскоре после приезда в Тверь, в беседе с Яновским, приехавшим навестить его, он ссылался на силу своей веры, как причину счастливого перенесения им каторги и ссылки.

Патриотические чувства, всегда сохранявшиеся в душе Достоевского, усилились в нём особенно во время Севастопольской кампании, а также в связи с восшествием на престол Александра II, которого народ русский полюбил уже наследником, зная о его гуманности.

Сознавая своё единство с народом в патриотических чувствах к верховной власти, Достоевский вместе с тем становился всё теснее связанным и с Церковью, однако всё же в эту пору, по-видимому, это была связь с христианскою церковью и христианскою культурою вообще – без осознания особенно высокой ценности Православия.

Во всяком случае не трудно установить, что в 1862 и 1863 гг. у Достоевского было много переживаний, которые должны были усилить интерес к религии и именно в направлении, ведущем к Православию.

В это время произошёл ряд событий, которые стали удалять Достоевского от западнического либерализма и приближать его к славянофилам.

Освобождение крестьян и подготовка дальнейших великих реформ Александра II встречена была им, как начало расцвета жизни России.

Польское восстание, начавшееся в январе 1863 г., ещё более оттолкнуло Достоевского от западной цивилизации и привлекло его внимание к роли католицизма в её развитии.

Как это, к сожалению, обыкновенно происходит в человеческой душе в подобных случаях, поворот к Православию начался у Достоевского не с усмотрения положительной ценности своей Церкви, а с отталкивания от чужого вероисповедания – именно от католицизма.

«У них вся цивилизация обратилась в католицизм, а мало ли они жгли, да кожи сдирали с русских за католицизм. Мало ли они донимали нас, плевали на нас, как на холопов, и за людей нас не считали. Из-за чего это было, как вы думаете? Именно из католической пропаганды, из ярости уловлять прозелитов, из ярости ополячить и окатоличить» (Ф.М. Достоевский «Запад против России»).

Открыв в своей душе всевозможные виды зла от сатанинского до мелочно человеческого, он совершил очистительный акт, изобразив это зло в «Записках из подполья», и, если бы не было нелепого вмешательства цензора, проявившего усердие не по разуму, положительное значение этого произведения было бы гораздо более ясным.

«Свиньи цензора, – писал Достоевский брату Михаилу, – там, где я глумился над всем и иногда богохульствовал для виду – то пропущено, а где из всего этого я вывел потребность веры и Христа – то запрещено. Да что они, цензора-то, в заговоре против правительства, что ли?».

«Записки из подполья» свидетельствуют не о том, что Достоевский окончательно впал в пессимизм и будто бы до конца своей жизни разочаровался во всём «великом и прекрасном», а о том, что он осознал необходимость совершенного преображения души человека для действительного очищения от зла; он понял, что идеал абсолютного совершенства не может быть осуществлён без благодатной помощи Бога и в свете этого подлинного идеала мечты о «великом и прекрасном» европейского либерализма и социализма оказались мелкими, поверхностными.

С этого момента его гений окончательно созрел и стал выражаться в великих произведениях, пронизанных религиозными темами.

Последние три дня своей жизни, когда лопнула лёгочная артерия и начались кровотечения горлом, Достоевский провёл спокойно, как твёрдо верующий православный христианин, с постоянной мыслью о Боге.

«Аня, прошу тебя, пригласи немедленно священника, я хочу исповедаться и причаститься!» – обратился он к жене после сильного кровотечения.

Когда священник пришёл, Фёдор Михайлович, по рассказам жены, спокойно и добродушно встретил батюшку, долго исповедовался и причастился.

«Когда священник ушёл, и я с детьми вошла в кабинет, чтобы поздравить Фёдора Михайловича с принятием Святых Тайн, то он благословил меня и детей, просил их жить в мире, любить друг друга, любить и беречь меня. Отослав детей, Фёдор Михайлович благодарил меня за счастье, которое я ему дала, и просил меня простить, если он в чём-нибудь огорчал меня».

Через день, проснувшись рано утром, он сказал жене: «Я сегодня умру» и попросил дать ему Евангелие. Это было то самое Евангелие, которое подарили ему жёны декабристов в Тобольске.

«Фёдор Михайлович, – писала Анна, – не расставался с этою святою книгою во все четыре года пребывания в каторжных работах. Впоследствии она всегда лежала на виду, на его письменном столе, и он часто, задумав или сомневаясь в чём-либо, открывал наудачу это Евангелие и прочитывал то, что стояло на первой странице (левой от читавшего)». Достоевский словно руководствовался стихами Огарёва:

«Я в старой Библии гадал,

И только жаждал, и вздыхал,

Чтоб вышла мне по воле рока

И жизнь, и скорбь,

И смерть пророка».

 

Подготовил священник Александр Каневский

 

Информация, которую мы распространяем, несёт людям правду о самых актуальных проблемах и явлениях нашей сегодняшней жизни, помогает находить ответы на сложные вопросы, меняет жизнь людей.

Мы остро нуждаемся в увеличении тиража нашей газеты, которую распространяем бесплатно по всей Украине. Кроме этого, нам нужно регулярно оплачивать работу журналистов, наших региональных представителей, редакторов, работников наших медиа ресурсов. Нам не обойтись без вашей помощи и поддержки.

Пожалуйста, поддержите «РодКом» любой посильной для Вас суммой, а мы обещаем работать ещё более продуктивно!