МЕЧТАЮЩИМ О ВОССТАНОВЛЕНИИ ПРАВОСЛАВНОЙ МОНАРХИИ – ПОСВЯЩАЕТСЯ

Главный итог размышлений русских философов на тему «Церковь и государство» состоит в том, что этот разговор надо вообще перевести в другую плоскость – не «Церковь и государство», а «Церковь и общество», «Церковь и люди».

Во многих традиционных обществах власть жёстко иерархична и персонализирована. С одной стороны – царь, с другой – Патриарх. Между ними идёт диалог. При этом Патриарх выступает в роли духовного наставника царя.

Такова традиционная византийская модель.

Сегодня нам говорят, что двуглавый орёл – это символ евразийства. Мол, две головы орла смотрят на Запад и на Восток. Однако исторически они означают двойное возглавление единого имперского народа – светской властью и церковной.

О сродненности христианства с монархической идеей хорошо говорит Мерлин в «Мерзейшей мощи» Клайва Льюиса: когда Мерлин осознает, сколь горек тот мир, в котором он пробудился после столетий спячки, он предлагает: «Воззовём к христианским королям!»

И слышит в ответ: «Их нет или они бессильны»

«Ну, тогда воззовем к византийскому императору!»

«Императора тоже нет»

И Мерлин говорит: «В страшные времена я проснулся»

В ХХ веке Промысел Божий устранил с мировой арены все православные монархии. Россия, Греция, Сербия, Болгария, Румыния стали «республиками» со светским строем. Объяснять исчезновение православных монархий только происками врагов религиозно неинтересно. Лучше вдуматься в то, ЧТО Господь хочет сказать нам на языке истории.

Может быть, потому и не стало православных монархий, что слишком уж много надежд с ними связывалось?

Да, несомненно: Империя – это ограда для Православия. Но если слишком много вкладывать сил в поддержание ограды, то можно не заметить, что в пределах самой ограды земля перестала плодоносить. Она вытоптана и вся превратилась в армейский плац, а потому стала малоплодной.

И сегодня меня, скорее, пугают призывы восстановить в России православную монархию. Слишком часто интонация и мотивация этих призывов такова, что приходится вспоминать слова Ницше: «Эти люди делают вид, что они верят в Бога, а на самом деле они верят только в полицию».

«Самодержавие совершенно необходимо именно для того, чтобы дать Церкви нормальные условия существования, оградить ее от множества врагов», – говорит азбука православного монархизма.

При этом, правда, безответным остаётся вопрос: как же это апостолы шли по римской империи без сопровождения жандармов? Там-то врагов у них было побольше, чем у православных монахов времён православных империй!

Что может дать монархия православному проповеднику? Принудительно собранную аудиторию, которая не будет иметь права вступить с проповедником государственной Церкви в дискуссию?

Христос сказал Своим ученикам: «Я посылаю вас как овец посреди волков» (Мф. 10:16).

Стоит ли овцам мечтать о вставной волчьей челюсти?

При чтении Евангелия нельзя не заметить, что Христос неоднократно предостерегает Своих учеников: «Вы будете гонимы во Имя Мое». Но Он нигде не говорит, что вы станете гонителями во Имя Мое.

Как сказал один философ: «Церковь сама спровоцировала своё сокрушительное поражение в битве за культуру. Слишком часто вместо того, чтобы исполнить заповедь любви, она настаивала на ужесточении закона. Вместо того, чтобы тихонько стучаться в двери, она взламывала их. Вместо того, чтобы просто быть здесь – открытой для нуждающихся и готовой служить им, она громко требовала, чтобы служили ей. Вместо того, чтобы униженно принимать оскорбления, она гордо давала отпор».

Ещё говорят, что православная монархия нужна для того, чтобы привлекать людей в Церковь. Однако на те беседы, которые действительно интересны, люди приходят без всякого понукания со стороны государства.

И, напротив, нередко я вижу, что у бесталанного проповедника храм пуст. Но, будучи не в силах честно признаться себе в своей собственной бесталанности, этот горе-проповедник начинает искать причины где-то вовне, и, соответственно, меры для улучшения ситуации он видит также чисто внешние.

Он придёт в школу, а дети его не слушают. И вместо того, чтобы подумать: «Может, я слишком скуден и скучен? Моя вина, что дети меня не слушают», он начинает мечтать: «Эх, вот был бы православный царь! Он бы тогда устроил такую школу, в которой дети были бы обязаны меня слушать».

А может, надо посмотреть в другую сторону? Планы восстановления православной монархии оставить Богу, а самим начать делать то, что и в самом деле зависит от нас? Например, понудить себя к получению серьёзного богословского образования.

Вспомним слова святителя Филарета Московского:

«Никому не позволено в христианстве быть неучёным и оставаться невеждой.

Сам Господь не нарек ли Себя Учителем и Своих последователей – учениками?

Неужели это праздные имена, ничего не значащие?

Если ты не хочешь учить и вразумлять себя в христианстве, то ты не ученик и не последователь Христа!

Не для тебя посланы апостолы. Ты – не то, чем были все христиане с самого начала христианства».

Так сможем ли мы сами, без понуканий сверху, явить людям такой образ нашей веры, чтобы Православие вновь стало народной религией? Не государственной, а именно – народной?

Не пора ли задачу христианской миссии вернуть Церкви – раз уж Промысел отобрал её у государства?

Христианин должен быть христианином везде – и в семейной жизни, и в экономике, и в политике.

Исполняя обязанности судьи, адвоката, журналиста, христианин должен оставаться христианином.

В любом случае стоит помнить, что Церковь – это не только священники, но и миряне. И вот они-то могут работать в области всевозможных массовых межчеловеческих отношений, в том числе – и в политике.

Безусловно, Церковь не может отказаться от своей мечты о симфонии. Идеал симфонии неустраним из Православия. Но вопрос: симфонии с КЕМ и с ЧЕМ.

Сегодня люди ориентированы не только на высшую государственную власть.

Центры влияния сегодня многочисленны.

А это значит, что Церкви, желающей быть «всем для всех», надо учиться договариваться не с одним императором, а со множеством человеческих собраний, независимых друг от друга.

И таких «переговорщиков» от имени Церкви также должно быть намного больше, чем во времена симфонии православного царя и Патриарха.

Да и между этими сообществами есть своя иерархия: одни человеческие собрания «влиятельнее» других. Общественный вес парламента и филателистического кружка не одинаков.

Но чтобы быть в постоянном диалоге с высоким собранием, надо иметь право входа в него. А для этого и христианин должен обладать высоким социальным статусом (именно социальным, а не иерархическим в самой Церкви).

Времена, когда имперские византийские патриции ездили к столпникам за советами, уже позади. Люди из этих собраний не станут прислушиваться к голосу человека, который будет проявлять некомпетентность в той тематике, которая и придаёт смысл деятельности этого кружка.

Значит, христианину, чтобы быть услышанным в этих кругах, придется озаботиться и правом входа в них, и обретением надлежащего профессионального опыта.

Таково необходимое требование к любому православному человеку: хочешь помочь своему Отечеству и Церкви – стань профессионалом в своей светской работе.

Если православный ребёнок учится на тройки – он даёт повод хулить свою веру: мол, «эти верующие – все тупые, они ничего, кроме своих молитв, не знают и не хотят знать»!

Православный учитель должен быть лучшим в школе (ну, хотя бы, самым добрым и улыбчивым!), а православный журналист – лучшим виздании!

В политике же тем более надо уметь быть предельно аргументированным, корректным, трезвым.

Демонстрация богословской эрудиции не должна подменять собою серьёзных знаний по экономике, праву и социологии.

Когда-то Макс Вебер показал наличие психологической связи между определёнными богословскими теориями в протестантизме и рождением духа мирского активизма, который и привёл к становлению раннекапиталистического общества.

Протестантское богословие в XVIII-XIX веках смогло пробудить в своих прихожанах религиозно, аскетически мотивированное стремление к мирскому успеху.

А может ли у православного человека быть мотивация к тому, чтобы добиваться чисто социального, мирского успеха?

Однозначно – да!

Как национальную беду следует расценивать то, что в нашей массовой церковной проповеди, в массовой психологии нет вкуса к жизни. Постоянно проповедь конца, ужаса, поражения, бегства, скорого прихода антихриста!

Нет призыва активного вхождения в современную жизнь и её преобразования.

Мы мечтаем о православной монархии, но не способны привести в парламент ни одного православного (церковного!) депутата!

В общем, пора сказать страшное слово: в молодых православных людях надо воспитывать вкус к карьере, к жизненному успеху.

Вслушайтесь в слова святителя Феофана Затворника: «Есть у нас поверье, и чуть ли не всеобщее, что коль скоро займёшься чем-либо по дому или вне него, то уже выступаешь из области дел Божеских и Богу угодных.

Оттого, когда породится желание жить богоугодно, то обыкновенно с этим сопрягают мысль, что уж коли так, то беги из общества, беги из дома в пустыню, в лес…

Между тем, и то, и другое не так.

Дела житейские и общественные, от которых зависит стояние домов и обществ, не есть отбегание в область небогоугодную, а есть хождение в делах Божеских… Неугодными Богу делаете их своим поверьем, потому что исполняете их не с тем расположением, с каким хочет Бог, чтобы они были исполняемы.

Божьи дела не по Божьему у вас творятся.

Всякое дело, сознанное достодолжным, надо делать со всем усердием. Это есть долг, огражденный страшным прещением: «проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением»».

Многие люди, когда приходят в Церковь, за годы своего неофитства теряют вкус к своей мирской профессии, порываются её бросить.

Человек, если он искренне переживает свою веру, должен пережить обретение веры как кризис. Это – признак здорового, нормального развития, если прежняя работа кажется ему безвкусной.

Живописцы начинают сушить свои кисти, поэты забрасывают поэзию, музыканты – музыку.

Всё становится пресно и безвкусно по сравнению со вновь обретенным смыслом.

Вообще, если православный юноша не мечтал об уходе в монастырь – значит с его церковной жизнью что-то не так.

Мечта о монастыре – признак нормального духовного развития молодого человека. Хотя бы полгода церковный человек должен походить с этой мечтою в сердце. Иначе он никогда не будет понимать монашество. А без понимания монашества невозможно понимание Православия.

Но не всегда мечта должна переходить в реальность.

Кто-то должен остаться с людьми.

Поэтому свои радикальные стремления надо уравновешивать словом апостола Павла: «Каждый оставайся в том звании, в котором призван» (1 Кор. 7:20).

И тут многое зависит от того, на какого духовника напорется этот неофит.

Если всё идет нормально, то через 2-3 года человек возвращается к своему светскому ремеслу. Разве что мотивация его служения и творчества может измениться.

Монахов у нас хватает. Но Церкви сегодня крайне не хватает людей, способных профессионально работать в светских структурах с православной мотивацией.

Будущее нашего государства в огромной степени зависит от того, сможем ли мы обосновать и воспитать в наших молодых прихожанах «вкус к карьере» – к такой карьере, которая совершалась бы не в ущерб воцерковленности человека, а «за послушание».

Именно так восходят к епископским кафедрам монахи.

Не желание вкусных обедов руководит монахом, соглашающимся с епископским избранием, а надежда на то, что получив в свои руки высшую церковную власть, он сможет обратить эту власть на благо Церкви.

Всем заметно, что приходская атмосфера в наших храмах «старушечья».

Само по себе это не плохо. Ведь задача Церкви – готовить людей к последнему переходу. Финиш важнее старта («В чём застану – в том и сужу» (мч. Иустин Философ «Разговор с Трифоном иудеем», гл. 47).

Малое присутствие молодёжи в православных храмах не было бедой для Церкви в прошлые века – наш «дом престарелых» охраняло сильное православное государство.

Сегодня у нас такой защиты нет.

Обратите внимание: ислам не признаёт отделения религии от политики. У мусульман есть тяга к политическому активизму. Коран ориентирует своих на обретение политической власти.

Мы же, с нашим рефреном о том, что «политика – грязное дело», и что, мол, «мы, верующие, вне в политики», постоянно оказываемся жертвами этой «грязной политики» – попуская своим инфантилизмом и смиренничеством тому, что в политику приходят грязные, бесчестные, бессовестные люди, которые, как раз и делают политику грязной.

Да, Православие доживёт до конца мировой истории. Вопрос, в каком качестве.

В самый последний период мы неизбежно окажемся в полностью изолированном состоянии (оттого этот период и станет последним).

В конце времён мы будем изгнаны из «приличного общества», станем маргиналами (как это было в апостольский век).

Но сами мы к такому состоянию стремиться не должны.

Пока есть время – лучше действовать по французской поговорке: «Делай то, что ты должен – и будь, что будет».

Не может быть православного государства без православной элиты.

Делегировать в государственные и общественные элиты наших бабушек поздновато.

Туда можно стартовать только молодых. А чтобы они согласились идти этим путём карьерного роста (а как еще попасть в элиту?), их духовники должны привить им соответствующую мотивацию.

Хотя бы часть из наших молодых прихожан и неофитов надо уговаривать оставаться в том звании, в котором они призваны.

Ты хочешь служить Христу? Замечательно. Но это можно делать не только в рясе.

Стань добротным профессионалом!

Добейся успеха ради Христа, а не ради номенклатурных благ. И то влияние, которое ты со временем сможешь приобрести, обрати на пользу своего народа и Церкви.

Таким видится православный вариант «веберовской» модели.

Хочу привести слова св. Иоанна Златоуста: «Закваска тогда только заквашивает тесто, когда бывает в соприкосновении с мукой и не только прикасается, но и смешивается с ней» (Беседы на Евангелие от Мф. 46:2).

И здесь трудно не заметить тот разрыв, который прошёл между поэтикой евангельских притч о Царстве Божием и той психологией, которая восторжествовала в историческом Православии.

Евангельская символика помещает святыню в грязь, надеясь на то, что грязь освятится, а не боясь того, что святыня осквернится.

Царство Божие уподобляется дрожжам, бросаемым в тесто.

Царство Божие уподобляется зерну, брошенному в землю; кладу, зарытому в поле.

В неводе – рыбы ценные и сорные.

Предполагается, что на том же самом церковном поле одновременно будут расти и сорняки, и пшеница.

То есть нечто святое, чистое, хорошее смешивается с сором, бросается в негожее место, втаптывается в грязь – чтобы эта грязь преобразилась!

Христос пришёл в мир, о котором заранее знал, что большинство в нём будет радоваться Его распятию. И лишь численно ничтожное меньшинство расслышит Его слова. А апостолов Христос посылает во враждебный мир «как овец посреди волков» (Мф. 10:16).

Все притчи о Царстве Небесном связаны с тем, что что-то светлое входит во тьму, чтобы её преодолеть («И Свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1:5)).

К сожалению, в историческом развитии Православия возобладала противоположная тенденция: изымать святыню из мирского контекста, выковыривать свет из тьмы и класть на сохранение в позолоченный ларец.

Всё выше становятся иконостасы.

Усложняется путь к церковному таинству (чтобы оно было редким, чтобы обязательно соблюсти какую-то технологию, прежде, чем к нему прикоснуться).

Наиболее ярко эта перемена видна на многих иконах, где Святитель держит Евангелие не рукою, а подложив платочек. Оказывается, что нельзя прямо прикоснуться к Евангелию, обязательно нужно какое-то посредство.

Человек воспринимается как источник скверны. Он угрожает святыне, и святыню надо спасать от него.

Это, конечно, радикальная антимиссионерская установка. Ведь евангельский пафос совсем другой – святыня приходит, чтобы спасти меня. Так будем ли мы видеть в святыне лекарство для больных, или в больном будем усматривать угрозу для лекарства?

Увы, именно последняя психология господствует в наших приходах.

Спросите сегодня наших прихожан: можно ли священнику ходить в городскую баню?

Ответ вы получите возмущенно-отрицательный: баня – место блудное и скверное, и негоже святыню смешивать с грязью.

Но древнейшая церковная история знает о другом восприятии бани – как места встречи с людьми.

Прежде пространство миссионерства и пространство обычной церковной жизни были чётко разделены.

В первые три века христианской истории вся христианская жизнь происходила внутри Церкви. Затем Церковь стала имперской. Миссия стала вестись вдали от глаз прихожан: вот здесь – империя, где всё по уставу и всё благочинно, а за границей империи и на её окраинах работают миссионеры.

Сегодня мы впервые оказались в ситуации, когда церковное и миссионерское пространства переплелись.

Миссионеры должны работать на глазах у христианин: то есть говорить с инаковерующими людьми на глазах у своих единоверцев.

Миссионерством приходится заниматься в одном и том же городе, на одной и той же лекции, в одной и той же аудитории, где миссионеру одновременно внимают неверующие и сектанты, язвительно настроенные студенты и испуганные ими православные бабушки. Конфликт психологий неизбежен.

Конечно, всё это рискованно. Но самый большой риск – это сидеть в церковной ограде и не бросать евангельские зерна за её пределы.

Византийская империя, в конце концов, пала именно из-за этого: её миссионеры не интересовались арабами, проглядели появление ислама и не смогли вовремя мобилизовать духовные и интеллектуальные силы для противостояния новой секте, зародившейся на границе империи.

Так можно ли, приняв закваску евангельской веры, погрузиться с нею в тесто молодежной, скажем, рок-культуры?

Кто-то увидит в этом профанацию, либерализм и плюрализм – хотя на самом деле, это – традиционный образ действия.

Православного Отечества не будет, если из наших детей мы не сможем воспитать православных людей, которые могли бы, владея всей сложностью современной культуры и техники, сделать ради веры своей, ради своего народа успешную социальную карьеру. Если мы хотим видеть государство православным – ему нужны православные элиты. Православные депутаты, православные экономисты, православные министры, православные бизнесмены, православные учителя, православные журналисты и так далее. Значит, православным людям надо прививать вкус к успеху, к жизни, к творчеству, к карьере.

Нам со стороны всё время говорят: «Ваше дело – работать среди инвалидов. Вот берите детей с болезнью Дауна – это идеальное место для христианской педагогики. Ну, ещё тюрьмы. А в университеты мы вас не пустим. В дома престарелых – пожалуйста, а школы и дети отделены от вас».

Однако представьте себе, что было бы с ростом Церкви, если бы апостолы разошлись по домам престарелых!

Апостолы – то есть заведомое меньшинство в языческом море – не шли к бомжам. Апостолы не работали с пьяницами.

Когда сил мало, надо делать то, что можно.

Есть три поля. Одно всё забито асфальтом, другое черноземное, а третье непредсказуемо – то даст урожай, а то возьмёт отпуск.

Да, согласно Евангелию, сеять надо на все поля. Пройти с сеющей рукой можно и нужно вдоль любого поля. Но согласно тем же притчам Христа, задержаться для более постоянной и настойчивой работы надо сначала у самого плодоносящего поля.

Если Церковь действительно многочисленна, здрава, многоталантлива, то она должна быть со всеми и, конечно же, с социальными «неудачниками».

Но наша Церковь ещё инвалид.

Наша Церковь, в отличие от, скажем, католической, не имеет своих унивеситетов, банков и земель.

У нас крайне мало деятельных священников и богословски образованных  мирян. Следовательно, свои немногие миссионерские ресурсы надо, прежде всего, направлять в точки возможного роста будущего церковного влияния. Надо идти в лучшие школы и лучшие университеты.

Есть священники, у которых талант – общаться именно с заключенными и обездоленными. Но повернуть всю Церковь к работе с маргинальными слоями – это самое страшное, что может произойти с Церковью. А ведь именно в эту сторону нас тщательно подталкивают: идите к маргиналам и маргинализируйтесь вместе с ними.

Не надо топить Православие в социальном болоте.

Не надо замуровывать Церковь в прошлом.

Недруги Церкви хотели бы видеть нас зацементированными нашим прошлым. И многие собственно церковные люди чувствуют себя уютнее вдали от современной культуры и жизни.

Но неужели не понятно, что со своими нынешними гипертрофированными страхами, с мечтой о православном гетто, с чаянием ухода «в келью под елью» мы гробим будущее православной страны?

«Церковь» и «бабушки» – не одно и то же. И между словами «Православие» и «средневековье» нет знака равенства.

Подготовил священник Александр Каневский

 

Информация, которую мы распространяем, несёт людям правду о самых актуальных проблемах и явлениях нашей сегодняшней жизни, помогает находить ответы на сложные вопросы, меняет жизнь людей.

Мы остро нуждаемся в увеличении тиража нашей газеты, которую распространяем бесплатно по всей Украине. Кроме этого, нам нужно регулярно оплачивать работу журналистов, наших региональных представителей, редакторов, работников наших медиа ресурсов. Нам не обойтись без вашей помощи и поддержки.

Пожалуйста, поддержите «РодКом» любой посильной для Вас суммой, а мы обещаем работать ещё более продуктивно!