Вера и обряд

Вопрос о соотношении живой веры и «мертвящего обряда», пожалуй, один из самых животрепещущих в церковной жизни…

Вопрос о соотношении живой веры и «мертвящего обряда», пожалуй, один из самых животрепещущих в церковной жизни.

Особенно острым он становится в моменты, когда православному христианину приходится отвечать на разного рода обвинения со стороны протестантов или же объяснять смысл церковности человеку, далёкому от веры…

Улалинский миссионер священник Виктор Россов (Улала – столица Республики Алтай до 1932 г.) в записках за 1897 год описывал примечательный случай из своей проповеднической практики.

Во время одной из поездок ему пришлось заехать в юрту к новокрещёному туземцу.

Его старуха-жена была некрещёной.

В это время она сильно болела, и миссионер решил попытаться убедить её принять крещение. Однако на увещания миссионера креститься она решительно отказывалась, отвечая: «Зачем мне креститься? Я слепая и старая, мне 65 лет. Вот если бы кто дал мне глаза – тогда, пожалуй, я и крестилась бы».

Ещё немного побеседовав с Табычак (так звали старуху), миссионер оставил её. Но вечером, возвратившись в ту же юрту, опять начал уговаривать больную креститься.

Он сел рядом с Табычак и усиленно увещал, чтобы она не упорствовала, а поскорее крестилась. Но старуха решительно стояла на своём: «Я сказала, что креститься не буду, значит, не буду! Нечего приставать ко мне».

Долго отец Виктор упрашивал Табычак, но всё было напрасно. И чем больше он уговаривал её, тем раздражительнее она становилась.

Казалось, всё было напрасно. Но тут священник вспомнил рассказ одного опытного миссионера.

Он также во время своей проповеди встретился с ярым упорством одного из старых язычников. Тогда миссионер, быстро оградив упорного язычника крестным знамением, надел ему на шею святой крест.

К общему удивлению, язычник тут же выразил желание креститься, а после таинства – благодарил Бога за то, что Он сподобил его крещения.

Вспомнив этот рассказ, отец Виктор перекрестился и, мысленно призвав на помощь святого великомученика и целителя Пантелеимона, оградил Табычак крестом и тихо надел ей на шею святой крест.

Однако руки миссионера при этом дрогнули, и он невольно задел больную.

Табычак с недовольством сказала: «Кто меня трогает?».

«Прости, это я нечаянно задел тебя, – ответил отец Виктор и добавил дрожащим голосом: – Отныне ты будешь называться Мариею».

Мария поспешно схватила себя за шею и крикнула: «Ты надел на меня крест!».

После этого она неожиданно замолкла…

Некоторое время все находившиеся в юрте молчали. Мария ещё раз дотронулась до своей шеи, нащупала крест и неспешно поцеловала его.

«Крести меня, – уже совсем другим голосом тихо сказала Мария. – Тяжело было мне, сильно тяжело, а теперь стало полегче».

Тотчас отец Виктор послал в Урму-Аспак одного инородца за двумя крещёными женщинами, которые бы помогли в приготовлении крещения Марии.

До прибытия женщин миссионер учил Марию молитвам. Она охотно повторяла за ним. После того как явились женщины и приготовили оглашенную к крещению, над ней было совершено Таинство…

История эта действительно примечательна.

На первый взгляд мы имеем дело с некоторым принуждением, ведь язычница упорно не желала креститься. Но, с другой стороны, окончательное решение было за ней, и в конечном итоге она добровольно и с радостью приняла таинство.

Примечательно то, что такая удивительная перемена в настроении женщины произошла после соприкосновения с материальной вещью.

Конечно, для православного человека крест – не просто вещь, это святыня. Однако для неверующего он не имеет никакого значения и авторитета.

Очевидно, что через соприкосновение с материальным предметом Табычак пережила абсолютно новый для себя духовный опыт. И именно этот духовный опыт, отчасти облечённый в конкретные формы ослабления болезни, побудил её со смирением принять крещение.

Безусловно, что в момент соприкосновения с крестом Сам Господь невидимым образом коснулся сердца язычницы.

Остаётся лишь недоумевать, почему это событие промыслительным образом было так тесно связанно с прикосновением к материальной святыне. Ведь если обращение Табычак было уже определено, то Создатель мог и без использования видимого знака, по одной лишь молитве миссионера, ослабить болезнь, убедив её таким образом в истинности Православия.

Здесь вспоминаются события из Евангелия.

Господь с учениками проходит мимо слепого от рождения человека.

В ответ на вопрос апостолов, кто повинен в этом недуге – сам человек или его родители, Спаситель делает невероятную и совсем непонятную для нас вещь.

«Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому, и сказал ему: пойди, умойся в купальне Силоам, что значит: посланный. Он пошёл и умылся, и пришел зрячим» (Ин. 9:6-7).

Или другой случай.

Приводят ко Христу глухого косноязычного и просят Его возложить на него руки.

В ответ Господь, «отведя его в сторону от народа, вложил персты Свои в уши ему и, плюнув, коснулся языка его; и, воззрев на небо, вздохнул и сказал ему: “Еффафа”, то есть: отверзись. И тотчас отверзся у него слух и разрешились узы его языка, и стал говорить чисто» (Мк. 7:32-35).

Образ действий Спасителя в приведённых повествованиях ещё менее понятен и логически обоснован, чем в истории с обращением Табычак.

Неужели Господь Вседержитель, создавший вселенную одним словом, не мог исцелить больных без каких бы то ни было внешних действий?

Естественно, мог!

Здесь не может быть никаких сомнений!

И всё же Спаситель исцеляет их от болезней именно с помощью конкретных чувственных образов.

Проблема в человеке!

Господь прибегал к внешним средствам не потому, что не мог войти в душу человека иным путём.

Бог всё может!

Но именно для человека – немощного, огрубевшего, не способного правильно разбираться не то что в духовном опыте, но даже в элементарных чувствах, необходимо, чтобы встреча с Богом была исполнена пространственно-временной конкретики.

Только так человек может, во-первых, идентифицировать, осознать, понять сущность внутренних духовных переживаний и, во-вторых, познать Бога не в качестве безликой духовной силы, а как Личность.

Облекая встречу души с благодатью в конкретные вещественные образы и формы, Господь тем самым спасает человека от бесплодных духовных исканий.

Ведь смысл духовного опыта заключается не в невыразимых переживаниях и богатых чувствах. Такой безликий опыт очень опасен. Зачастую он открывает путь к оккультным связям с миром падших духов.

Смысл же правильного духовного опыта – в познании конкретного пути к Создателю, то есть личностное общение с Ним посредством церковных таинств.

Есть ещё один важный момент: Спаситель всегда сообразовывает Свои действия с реальными силами человека.

«Если неевшими отпущу их в домы их, ослабеют в дороге, ибо некоторые из них пришли издалека» (Мк. 8:3), – обращается Господь к Своим ученикам по поводу народа, долгое время слушавшего Его в пустынном месте.

Опять же – неужели Всемогущий Бог не мог дать слушающим Его телесную крепость, чтобы они смогли спокойно вернуться домой?

Ответ очевиден.

Тем не менее, Господь насыщает людей реальной пищей, чудесно умножая её.

А для большей очевидности, для того, чтобы ученики не подумали, что пережитое – плод их фантазии или сон, апостолы «набрали оставшихся кусков семь корзин» (Мк. 8:8).

Подобное происходит и в других случаях.

Например, Спаситель отвечает на нужды людей в понятной, видимой и ощутимой для них форме (Мк. 8:23) не потому, что не может по-другому, а потому, что этого требует реальный человек – существо пространства и времени.

То же самое происходит и в нашей церковной жизни.

Она премудрым образом устроена именно как продолжение того же евангельского опыта действительного ответа Бога на нужды реального человека.

Ведь хорошо было бы пребывать мысленно с Богом всегда – в любом месте и в любое время.

Хорошо было бы «иметь Бога в душе» – без надрывов и внешних средств.

Несомненно, что этого хотел бы каждый православный христианин. Однако реальность убеждает нас в том, что подобные рассуждения – «о Боге в душе» – не больше чем наивные фантазии.

Пространство храма, благолепие обрядов – не самоцель, но необходимая благоприятная среда для реального общения с Богом.

Честность перед собой требует признать, что каждая минута, посвящённая Творцу, каждая мысль о Нём – с великим трудом должна быть отвоёвана у пространства и времени, заполненных грехом, суетой и леностью.

Чтобы обратить мысль к Богу – нам нужно оторвать свои чувства от привязанности к этому миру и поднять глаза к небу.

И именно для того, чтобы придать нашему внутреннему обращению к Создателю черты реального действия, чтобы не потерять его среди массы мыслей и переживаний, мы обращаем взгляд на прекрасное с помощью зрения, обоняния, слуха и других чувств. И с их помощью пытаемся прийти к ощущению реальности небесного мира.

Всё то, что мы называем «обрядовой стороной Церкви» являет собой те внешние условия, которые помогают земному человеку прийти к мысли о Боге, утончают чувства огрубелой натуры для восприятия духовных реалий.

Обряды Церкви всецело направлены в Небеса.

Они, словно стрелы, пущенные ввысь, привязывают к себе наши чувства – зрение, слух, обоняние – и влекут их за собой в высоты сакрального мира.

Без этого отрыва, без реального соприкосновения с чем-то священным, не похожим на обыденное, человек оказывается трагически заземлённым в реалии материальной жизни. Это хорошо понимал Спаситель, поэтому Свою встречу с каждым человеком Он облекал в конкретные пространственно-чувственные формы.

Таков евангельский опыт пребывания Бога в нашем мире.

И он органически продолжается в богослужебной жизни Православной Церкви, нацеленной не на наивные мечты о «душевности», а обращенной к нуждам реального человека, искренне ищущего встречи с Богом.

Роман Савчук