У нас нет права на счастье

Мистер М. бросил жену и ребёнка, чтобы жениться на миссис Н., которая тоже развелась, чтобы выйти замуж за него. Никто не сомневался, что мистер М. и миссис Н. очень влюблены друг в друга.

«В конце концов, – сказала Клэр, – есть же у них право на счастье!»

Мы не сомневались в том, что в прежнем браке оба они были несчастливы.

Миссис Н. очень любила мужа, но он получил ранение на войне, стал болеть, потерял работу, и, судя по сплетням, – и мужскую силу.

Миссис Н. долго с ним мучилась и страшно подурнела.

Что касается мистера М., то все знали, что он тоже ужасно страдал, живя с женщиной, к которой утратил былые чувства.

«Но сами посудите,  – говорил он, – что я мог поделать? Имею же я, в конце концов, право на счастье!».

И я пошёл домой, размышляя о «праве на счастье»…

Сперва я подумал, что право на счастье – это так же странно, как право на удачу.

Ведь счастье наше, как и несчастье, в огромной степени зависит от неподвластных нам обстоятельств, и «право на него» звучит для меня не более осмысленно, чем право на здоровье или право на хорошую погоду.

Мне понятно, когда право – это некая свобода, обеспеченная законами общества. Например, я имею право ездить по шоссе, если оно не входит в частные владения. Понимаю я и право как некое моё требование, поддержанное законом и соотносимое с чьим-то обязательством. Скажем, я имею право получить от вас 100 фунтов, если вы мне их должны.

Поскольку закон разрешает М. покинуть жену и соблазнить жену ближнего, значит, М. имеет на это право. Но причём здесь счастье!

Клэр, конечно, говорила не об этом.

Она хотела сказать, что у М. есть не только юридическое, но и нравственное право.

Она считает, что закон государства зиждется на естественном праве.

Я с ней согласен.

Слова, произнесённые Клэр, – благородного происхождения.

Они дороги всем цивилизованным людям, в особенности – американцам, которые и сформулировали, что одно из прав человека – «право добиваться счастья».

И тут-то мы подходим к самой сути.

Что имели в виду авторы этих прекрасных строк?

Ясно, во всяком случае, чего они в виду НЕ имели.

Они не считали, что нужно добиваться счастья любыми средствами – включая убийство, кражу, предательство и клевету. На этом основании не может быть построено ни одно общество.

Тем самым они хотели сказать, что счастья можно добиваться любыми законными средствами, т. е. теми, которые согласны с естественным правом и с законами нации.

Однако вопрос о законности средств остаётся, где он был.

Конечно, говоря о счастье, Клэр подразумевает счастье любовное.

Я в жизни не слышал, чтобы она применила этот принцип к чему-нибудь ещё.

Она пришла бы в ужас, если бы ей сказали, что безжалостный капиталист имеет право на счастье, которое для него заключается в деньгах.

Она не терпит пьяниц и никогда не согласится признать их право на счастье, которое для них заключается в выпивке.

Поэтому, признавая «право на счастье» мистера М. и миссис Н., Клэр просто повторяет то, что уже лет сорок твердит западный мир.

Цивилизованный человек всегда считал, что свои инстинкты и желания надо сдерживать.

Но если речь идёт о влюблённости и страсти, цивилизованный человек оправдывает любую жестокость и любое предательство.

Всё это похоже на систему нравственности, согласно которой красть нельзя, но абрикосы красть можно.

Если же вы начнёте возражать, вам ответят рассуждениями об истинности, красоте и даже святости страсти и обвинят вас в пуританском гнушении любовными радостями.

Я этого упрека не приму.

Если я считаю, что мальчики не должны красть абрикосы, значит ли это, что я вообще против абрикосов или против мальчиков?

Быть может, я против краж?

Истинное положение дел затемняется и тем, что вопрос о мистере М. судят с позиции какой-то «любовной нравственности».

Обкрадывая сад, мы не грешим против законов «фруктовой нравственности». Мы грешим против честности.

Мистер М. согрешил против доверия, против благодарности и против обычной человечности.

Наши любовные порывы почему-то находятся в особом положении.

Они оправдывают всё то, что при других обстоятельствах назвали бы безжалостным, нечестным и несправедливым.

Почему?

Потому что по самой своей сути сильная влюбленность сулит нам несравненно больше, чем другая, какая бы то ни было страсть.

Влюбившись, мы убеждены, что не разлюбим никогда, и пребывание с объектом нашей влюблённости обеспечит нам не какие-то новые радости, а прочное и вечное счастье.

Таким образом, на карту поставлено всё.

Нам кажется, что если мы упустили этот шанс, то жизнь наша прожита впустую. И лишь при одной этой мысли нам становится жалко себя до смерти.

Как на беду, обещания эти чаще всего не выполняются.

Всякий взрослый человек знает, что все влюблённости проходят (кроме той, которую он испытывает сейчас).

И потому мы со временем прекрасно понимаем, чего стоят заверения наших друзей, что уж «на сей раз это – настоящее»!

Мы уже знаем, что когда двое людей обретают прочное счастье, они обязаны им не дикой влюблённости, а тому, что они – просто хорошие люди: терпеливые, верные, милостивые, умеющие обуздывать себя и считаться друг с другом.

Признавая «право на счастье» (в этой области), перед которым все обычные нормы поведения – ничто, мы думаем не о том, что есть на самом деле, а о том, что нам МЕРЕЩИТСЯ, когда мы влюблены.

Беды – вполне реальны, а счастье, ради которого их терпят и творят, снова и снова оказывается призрачным.

Все, кроме мистера М. и миссис Н., видят, что через год-другой у мистера М. будут те же основания покинуть новую жену. И он снова поймёт, что на карту поставлено всё.

И он снова влюбится, и жалость к себе вытеснит в нём жалость к некогда любимой женщине…

Скажу ещё о двух вещах.

Первое: общество, в котором неверность не считается злом, в конечном счете, бьёт по женщинам.

Что бы ни утверждали песенки и шутки, выдуманные мужчинами, женщина гораздо моногамнее нас.

Там, где господствует свальный грех, ей много хуже, чем нам.

Кроме того, она больше нас нуждается в домашнем счастье.

То, чем она обычно держит мужчину – её красота, – убывает год от года, а с нами всё иначе, потому что женщинам, честно говоря, безразлична наша внешность.

Словом, в беспощадной войне за любовь женщине хуже дважды: и ставка у неё выше, и проигрыш вероятней.

И поэтому я не согласен с теми, кого возмущает нынешняя женская напористость – очень уж трудно им бороться.

Второе: если мы хоть где-то возведём в абсолют «право на счастье», рано или поздно этот принцип заполонит всё.

Мы постепенно и неуклонно движемся к обществу, в котором признают законным всякое человеческое желание.

А тогда, даже если техника и поможет нам сколько-то ещё продержаться, цивилизацию нашу можно считать мёртвой и (я даже не вправе сказать «к несчастью») она исчезнет с лица земли.

Клайв Стейплз Льюис