Родиться в старость

Человек ценен даже тогда, когда он вообще ничего никому не «даёт»…

«…Это подобно родам – длительным и болезненным»…

Кажется, эти слова менее всего можно отнести к старению. Однако они – именно об этом. О «прорастании» в человеке – с разрушением, преодолением, преобразованием многих прежних личностных структур – старика.

Сегодня мы с вами поговорим о рождении человека… в старость…

«Можно убрать стариков из дома, из различных сфер жизни, но нельзя убрать того пожилого человека, который находится в каждом из нас, – пишет Андреа Риккарди, автор книги «Сила возраста: уроки старости для семей и молодёжи». – Нельзя отвернуться от этого тела старика, лица старика, постепенно проявляющихся в моём теле, на моём лице – старика, выходящего из сердца каждого человека».

Для многих эта тема не приятна. Огромное количество людей очень болезненно переживают период собственного увядания и всеми силами стараются «продлить молодость».

Пожалуй, в первую очередь, именно таким людям адресована книга Риккарди.

С моей точки зрения, эта книга – одна из самых милосердных и человечных книг, которые мне случалось читать в последнее время. И, пожалуй, одна из самых сильных и глубоких. Притом что написана она очень просто.

Это почти прикладная книжка, учебник, азбука: основы науки старости, которую – как науку расставания с миром – придётся учить каждому из нас. Хотим мы этого или нет.

То, что рассказывают о своём 40-летнем опыте работы (они говорят – дружбы) с одинокими стариками итальянцы из католической общины святого Эгидия в Риме, касается человека любой культуры и любой степени религиозности.

Если постараться совсем коротко сказать, что они делают, то получится примерно так. Судя по описаниям Андреа Риккарди, итальянские дома престарелых немногим менее чудовищны, чем аналогичные заведения в нашем отечестве.

В них стариков нередко сдают собственные дети. Сдают порой обманом – лишь бы избавиться от родивших их людей, которые им стали не нужны.

Волонтёры общины святого Эгидия предлагают домам престарелых реальную альтернативу: дома семейного типа. А дальше – они помогают старым людям выжить, – прежде всего, попросту физически выжить, заботятся о них, поддерживают их.

А тем, кто всё-таки никак не находит в себе готовности покинуть собственный дом, – помогают справляться с жизнью, оставаясь в нём. Они разговаривают со стариками и слушают их.

Но самое главное – они выявляют в старости (в немощи, в разрушении, в угасании) смысл!

Даже – многие смыслы: не просто общечеловеческие, общевозрастные, но такие, которые осуществимы только в последней фазе жизни.

Они помогают старости состояться и раскрыться как смысловому событию. Оправдывают её. Встраивают в культуру на полноценных правах – как существенный, ничем другим не заменимый – опыт.

Рассказывая о возникшем в Италии в 1998 году движении «Да здравствуют старики!», автор одноимённой главы, Роландо Курци, пишет, что его задача – ни много ни мало – «осуществление культурной революции, направленной против распространённого клише одиноких, оплакивающих прошлое стариков»!

Всё это тем более важно, что в западных культурах, включая нашу, связанные с этим вопросы не то чтобы не продуманы вовсе – но, надо признать, продуманы мало и плохо.

В целом, западный человек, с присущей ему идеализацией молодости, продуктивности, эффективности и успешности, склонен вытеснять старение подальше на периферию своего сознания.

В сознании западного человека старение – это катастрофа, в которой гибнет всё то, что человек считал ценным, ради которого стоило жить. Поэтому эту катастрофу, которая неминуемо ожидает каждого, всеми силами нужно стремиться отсрочить.

«Похоже, люди нашего времени, – не без раздражения пишет Риккарди, – подвержены отношению к жизни, которое я бы определил как «ювенилизм». Оно заключается в стремлении как можно дольше оставаться молодыми, защищать свою молодость, стараться хотя бы выглядеть молодо, сохранить молодое тело.

Собственное старение внушает ужас: чтобы его остановить, прибегают к косметике, химии, хирургии, тратят бешеные деньги.

Увеличение ожидаемой продолжительности жизни, лекарства, перемены в социальных стереотипах поведения дают тем, у кого есть средства, иллюзию возможности вечно угождать собственным желаниям».

Было бы несправедливо отрицать, что у такой позиции, как раздвигания границ молодости – границ, навязываемых, в самом деле, куда больше и чаще культурой и обществом, чем телесными и душевными процессами как таковыми, – есть конструктивные аспекты.

Всё-таки есть своё достоинство в том, чтобы не сдаваться возрастному разрушению настолько долго, насколько вообще возможно – чтобы изыскивать в себе силы для этого, чтобы не уступать культурному прессингу, который едва ли не предписывает старикам пассивность, уныние, ограниченность на одном только том основании, что все ресурсы исчерпаны и жизнь кончена.

Отдельный – и действительно крайне важный – вопрос: как быть, когда сопротивляться разрушению и немощи оказывается более невозможным?

Лишается ли жизнь смысла тогда, когда ты уже, в самом деле, совсем ничего не можешь (иной раз – даже ходить, говорить и понимать происходящее!) и перспектив у тебя нет?

А если всё-таки не лишается – что же за смысл это может быть?

И вот, чтобы мы это поняли, авторы книги не просто рассказывают о своей волонтёрской деятельности – предлагая, таким образом, нечто вроде практического руководства для тех, кто станет заниматься тем же самым: как, например, устроены дома семейного типа; как устанавливать контакт со старыми людьми, как с ними разговаривать, как вообще с ними дружить, как защищать их права.

Здесь есть главы о демографическом старении населения, которым охвачены сегодня все развитые страны; о бедности, хрупкости, одиночестве – практически неминуемых спутниках пожилых людей («старики – великие больные одиночеством», – пишет Патриция Минчакки); об особенностях их отношений с другими – в частности, с членами их семей.

О смерти, о том, как можно её принять, притом с благодарностью, как часть жизни, – даже если ты, в отличие от авторов книги и значительной части её героев, – неверующий.

При этом нам рассказывается множество историй. Настоящих историй людей, с которыми общались и дружили члены общины святого Эгидия.

Например, история Анджелы, которая, в одиночку вырастив шестерых детей, оказалась забыта ими в старости – при том, что из-за слабости и болезней не могла не только выходить из дома, но и вставать с постели.

И история Альфредо, прикованного к коляске из-за тяжёлой формы спастического расстройства, попавшего в инвалидный дом в 50 с небольшим – и неожиданно для себя нашедшего смысл собственного существования.

Какова же весть старости всему остальному человеческому миру – весть, которую может принести только она, притом именно благодаря угасанию и бессилию?

Самое лучшее, что в этом смысле говорится в книге – о духовном смысле дружбы со стариками, – сказано с христианских позиций и для неверующих вряд ли будет вполне убедительно, но принять к сведению стоит всё равно.

«… дружба есть Евангелие, – пишут Джино Батталья и Чинция Кокуччи, – то есть – буквально – благая весть: для стариков присутствие друга или подруги, его или её внимание, теплота, визит – как свидания с жизнью и, в конечном счёте, знаки Божьей любви, поскольку всё это опирается на Евангелие, а не на личные настроения, предпочтения или интересы.

Дружба – это знак более великой любви, большей, чем та, на которую способен человек или к которой могут подвигнуть его личные предпочтения.

Дружба почти равнозначна таинству. Она есть знак любви Бога, который никогда не оставляет».

Некоторые из авторов книги, дети своего прагматичного мира и века, и сами склонны предлагать в качестве ответа на вопрос о смысле старости несколько прагматичную формулировку: старики-де тоже способны что-то «дать» своему обществу, ориентированному на разные выгоды (хотя бы и на символические!).

«Опыт пережитого, моральные, религиозные ценности старших поколений, – утверждает Роландо Курци, – крайне важные ресурсы для поддержания равновесия в обществе, семье, отдельных людях.

Воспоминания, хранителями которых являются старики, тоже представляют ценность не только для них, но и для всего гражданского общества.

Пожилой человек, использующий своё время на помощь другим, оказывает услугу себе самому, становясь творцом своей жизни».

Да только вот в чём дело (и прочитанное показывает это с предельной ясностью): человек ценен даже тогда, когда он вообще ничего никому не «даёт». Никаких «ресурсов» и «услуг».

Кроме разве, например, возможности просто заботиться о нём, просто служить ему, просто быть к нему добрым и чутким и удивляться его единственности в мире.

Когда исчезает всё: силы, способности, перспективы, – остаётся (как ветви, с которых облетают листья) лишь чистое бытие, основа всего. Именно его – драгоценное, хрупкое, единственное – воплощает собой убывающий человек.

И это возможно увидеть даже неверующими глазами: это – своего рода религиозный опыт неверующего.

Рождаясь – как и положено, с муками – в старость, мы рождаемся в чистое бытие, не заслоняемое уже ничем. В максимально возможное на земле освобождение. Больше которого – только смерть…

Роландо Курци, впрочем, на свой лад тоже говорит нечто подобное: «В обществе, где над жизнью господствует потребление и спешка, пожилой человек самим своим существом являет, что «быть» важнее, чем «иметь» и «делать».

«Перед лицом будущего, – пишет Андреа Риккарди о континенте стариков, постоянно растущем во всех странах развитого мира, – стоит задача исследовать этот новый материк, взглянуть на него без страха, понять его проблемы, признать различия и близость».

Ольга Балла-Гертман