Петрович

Мужественных людей видели все. Все видели пилотов, гонщиков, боксёров, космонавтов, парашютистов. А вы видели мужественных больных? Я вспоминаю одного…

Мужественных людей видели все. Все видели пилотов, гонщиков, боксёров, космонавтов, парашютистов. Видели хотя бы по телевизору. В их деле – без мужества никак. Но и в обычной жизни мужество – качество полезное.

В случае угрозы мужественный человек идёт на врага молча и спокойно, и при некотором умении бить у мужественного человека может получиться зрелищный нокаут…

Но что если враг – не мужчина, и умение бить не спасёт?

Что если враг и не женщина – и его не размягчишь цветами и комплиментами?

Что если враг вообще не человек, но нападает на тебя вполне конкретно и воюет без передышки?

Что если враг – болезнь? В этом случае говорить о мужестве тяжелее, чем в случае с парашютными прыжками или спаррингами в подворотнях.

Вы видели мужественных больных? Я вспоминаю одного…

Я зашёл к нему в дом по просьбе его жены.

Алексей Петрович (так его звали) лежал на широкой и чистой постели в большой и ухоженной львовской квартире.

За окнами шумел, трезвонил и гудел клаксонами раскалённый летним солнцем каменный город с дефицитом зелени и узкими улицами.

С горячих крыш вспархивали голуби.

Жидкие облака летели по небу, словно желая побыстрее покинуть городскую черту. А здесь, на втором этаже углового дома, было прохладно и чисто, сиял паркет (явно австрийский, а не современный), в клетке урчал и грыз прутья попугай с пёстрым хохолком, и в широкой постели лежал хозяин – разбитый параличом мужчина лет сорока пяти.

Я причащал его в первый приход.

Потом соборовал и снова причащал. Но главное – мы общались.

Петровича парализовало после автомобильной аварии. От него сразу ушла жена, сказав, что она ещё молода и хочет «жить, а не ухаживать за овощем».

Пожить ей Бог судил недолго – она очень скоро разбилась насмерть в другой автомобильной аварии, а с Петровичем теперь жила другая женщина – настоящая жена и подруга, способная полюбить там, где большинство способно только убегать.

Когда мы познакомились, его тело было мертво в части ног. Руки действовали, и с боку на бок он переворачивался ещё самостоятельно.

Алексей Петрович любил порядок, жена его чисто брила, регулярно массировала и вообще держала в доме какой-то немецкий ordnung с налётом славянской душевности.

Удивительным было то, что больной самостоятельно зарабатывал.

Он, будучи профи в сфере юридической, выдумывал и отшлифовывал какие-то схемы выезда людей за рубеж, открытия и закрытия бизнеса, чего-то ещё, чему я имени не знаю. Дом его полнился приходящим и уходящим людом. Скучно не было.

Руки Петровича работали неодинаково.

Правая гнулась и слушалась гораздо хуже левой. Левой рукой он нажимал на кнопки телефона и то и дело прерывал наши беседы приёмом звонков и точечной консультацией.

Он поразил меня тем, что на его месте тысячи людей сдулись бы, как воздушный шарик, сморщились бы и улетели в форточку, озлобились бы на весь мир. А наш пациент был бодр, как «морж» после выхода из проруби.

Я помню, как однажды моя душа перед пробуждением (это странное время между сном и бодрствованием) ощутила себя в таком вот полупарализованном теле. Помню, с каким ужасом я проснулся и стал шевелить, двигать ногами, руками, корпусом и головой…

Проблема усложнялась тем, что болезнь Петровича прогрессировала.

Паралич распространялся, как клякса по промокашке, превращая тело Петровича сантиметр за сантиметром в подобие дерева. А он был всё так же весел и бодр.

Он был мужествен. По-настоящему.

… Я не чудотворец, и от моих молитв здоровье к больному не вернулось.

Мы какое-то время общались. Потом отдалились и встретились снова через пару лет.

Он жил уже в другой квартире, тоже в старой части города, тоже аккуратной и чистой, но поменьше.

Причины переезда были прозрачны – зарабатывать, будучи прикованным к постели, всё же нелегко. Верную жену возле больного сменила сиделка.

Жена не ушла, нет-нет, не подумайте. Она просто на каком-то этапе смертельно устала, и Петрович, не желая видеть увядание любимой женщины, уговорил её уехать, кажется, в Австралию.

Документы, канал миграции, маршрут придумал и оформил сам. Теперь они ежедневно созванивались, и она, говорят, плакала в трубку.

О прошлом напоминал лишь попугай, бурчавший в клетке и периодически грызший прутья. У Петровича работала уже только левая рука и нос. Носом он иногда нажимал на кнопки телефонного аппарата, стоявшего на столике рядом. Телефон всё так же разрывался от входящих звонков, в прихожей всё так же уходившие визитёры сталкивались со вновь пришедшими. Но было очень грустно…

Ты не видишь чужих детей какое-то время, а потом при встрече восклицаешь: «Ой, как вы выросли!». Здесь было нечто подобное, только в печальном варианте.

Выросли не дети.

Выросла и усилилась хворь, и мёртвость шире растеклась по телу.

Перемены не было только в глазах и голосе больного.

Он по-прежнему излучал энергию и оптимизм.

Он жадно требовал новостей, спрашивал, слушал, обсуждал услышанное. И я любил его, но мне было как-то стыдно, что я пришёл на своих ногах и могу при разговоре жестикулировать обеими руками.

Было как-то неловко от того, что вот я со временем встану и спущусь по лестнице вниз, выйду на улицу, вдохну серую слякоть, взвешенную в воздухе, и подниму воротник пальто. А вот Петрович останется на месте, и не встанет, и не оденется, и не спустится вниз, застёгивая на ходу пуговицы или закутываясь в шарф…

Всех, с кем я пересекался по жизни, помнить невозможно. Но и забыть некоторых тоже нельзя.

Человек может быть очень красив или очень богат, или очень уродлив, или очень беден.

Он может быть очень честен, или, наоборот, очень подл. В любом случае, если слово «очень» можно прибавить к характеристике человека, шансы забыть его у вас уменьшаются.

Петрович был очень мужествен.

Так я говорю себе спустя многие годы, если тема мужества почему-то захватывает меня. Альпинисты, парашютисты, дайверы, байкеры и десантники тогда смиренно отодвигаются в сторону, уступая в сознании место мужчине, лежащему в чистой постели рядом с телефоном. В его глазах нет уныния и голос у него бодр.

Даже на жизнь он зарабатывает сам, не покидая постели, нажимая на кнопки носом и шевеля извилинами.

Проснувшись среди ночи, шевеля не столько извилинами, сколько ногами и руками, чувствуя, что могу встать с постели, я временами вспоминал Петровича.

Я удивлялся ему и стыдился себя.

Стыдился слабости, нытья, уныния, стыдился того полного бессилия, что часто овладевает здоровыми и сильными людьми, которых на одной силе воли обгоняют по жизни слабые и больные.

Оставался только вопрос: эта стойкость и мужество – это врождённые качества или воспитанные?

Если врождённые – я замолкаю. Такое наследство мне не передали.

А если воспитанные – то как? Какими упражнениями? Какими мыслями?

Это вопрос в воздух.

Это вопрос белеющему потолку среди ночного безмолвия.

И сами гении не знают всех секретов собственной гениальности.

А может, одному только попугаю с пёстрым хохолком открыто нечто, и по ночам он слышит жалобные стоны и всхлипывания?

Под эти мысли я иногда засыпаю, чтобы, проснувшись утром, обеими руками сбросить с себя одеяло и медленно сесть на кровати.

Сначала сесть, а потом встать. На обе ноги.

Протоиерей Андрей Ткачев