О чём забывают отцы…

«Сынок, я обращаюсь к тебе, когда ты уже заснул, подсунув одну ручонку себе под щёку.

Я только что прокрался в твою комнату, никем не замеченный.

Несколько минут назад я уже сел было за свой рабочий стол в библиотеке, чтобы просмотреть кое-какие бумаги, и вдруг удушливая волна раскаяния захлестнула меня. И я пришел в твою спальню с сознанием собственной вины…

И вот о чём я думаю, сынок.

Весь день я чересчур сурово обходился с тобой.

Я отругал тебя, когда ты собирался в школу – за то, что ты размазал полотенцем грязь по лицу.

Я задал тебе выволочку за нечищенные ботинки.

Я не сдержался и назвал тебя обидными словами, когда ты нечаянно уронил на пол свои вещи.

За завтраком я тоже нашел, к чему придраться: ты пролил сок из стакана, глотал еду большими кусками, положил локти на стол, намазал слишком толстый слой масла на хлеб. Когда я уже сел на утренний поезд, и ты крикнул: «Пока, папа!», я не нашел ничего лучше, как ответить, нахмурив брови: «Сейчас же расправь плечи!».

Вечером всё повторилось снова.

Возвращаясь домой, я увидел, как ты ползал на коленях, играя с товарищами в шарики прямо на асфальте. На чулках у тебя протерлись дырки, и я, не думая о том, как это унизительно для тебя, на глазах у твоих друзей прогнал тебя с улицы домой.

А потом, когда я читал, сидя в библиотеке, и ты робко зашёл ко мне, глядя на меня виноватыми глазами, я оторвался от чтения, одарил тебя недовольным взглядом и буркнул: «Чего тебе?».

Ты ничего не сказал, а только стремглав бросился ко мне, обхватил меня руками за шею и поцеловал…

Твои руки сжимали меня с такой любовью, будто сам Всевышний вложил её в твое маленькое сердце, и даже мое пренебрежение к тебе не иссушило её.

А потом ты ушел.

Прошло несколько минут, и газета вдруг выскользнула из моих ослабевших пальцев. Меня охватил страх.

«Боже, – подумал я, – что эта привычка делает со мной? Привычка придираться, выговаривать, упрекать…

И всё это ты ежедневно получаешь от меня просто за то, что ты – мальчишка!».

Нельзя сказать, что я тебя не люблю; скорее, я просто слишком много ожидаю от тебя, хотя ты ещё просто мал для того, чтобы соответствовать моим ожиданиям от тебя. А я меряю тебя мерками своего собственного возраста.

А ведь в твоём характере столько доброго и искреннего! Твоё маленькое сердечко может быть очень большим. Я понял это, когда сегодня ты вбежал в библиотеку и поцеловал меня, пожелав спокойной ночи.

И вот сейчас я пришел к тебе, спящему в кроватке, и стою перед тобой на коленях, испытывая чувство стыда!

Разумеется, это не искупает моей вины перед тобой, тем более что ты всё равно не понял бы меня, если бы завтра утром, после твоего пробуждения, я пересказал бы тебе всё сказанное выше. Однако завтра я буду уже настоящим отцом!

Я стану тебе другом.

Твои горести будут моими горестями и твои радости – моими радостями.

И если даже мне захочется сказать в твой адрес что-то резкое, я прикушу язык.

Я буду повторять, как молитву: «Он пока ещё просто мальчишка – маленький мальчишка!».

До этого я воспринимал тебя как взрослого, но сейчас, когда я вижу тебя, свернувшегося калачиком в своей постели, я понимаю, что ты ещё совсем дитя.

Ещё вчера ты покоился на груди своей матери, положив голову ей на плечо. Прости меня, я слишком многого хотел от тебя…»

Ливингстон Ларнец