Князь Владимир своим выбором спас Европу

То общество, которое возглавлялось киевским князем 1025 лет назад, было обществом патриархальным, в котором княжеская власть в восприятии всех подданных действительно воспринималась как власть от Бога.

Князь – это отец, все – его дети.

В том обществе не было такого перестроечного диссидентского настроения: «мы» и «они». Именно так в те годы воспринималась песенка Аллы Пугачевой «Эй вы там, наверху».

Но ничего подобного в годы тысячелетней давности не было. И поэтому не вполне верно мыслят те люди, которые сегодня полагают, что князь Владимир совершил некое насилие над жителями древней Руси, силою заталкивая их в Днепр.

Дело в том, что тогда не было такого отделения людей: себя от своего же отца. И поэтому к принятию крещения русичей подталкивал именно отцовский авторитет киевского князя, нежели полицейское принуждение.

Внимание тех, кто говорит о том, что это был насильственный акт, который, дескать, оторвал народ от его исконных арийских языческих корней, я бы хотел обратить на следующее обстоятельство.

Киевская Русь – это было протогосударственное образование.

Там существовали совершенно иные способы принятия решений и их реализации.

Киевская Русь не была «полицейским» государством. И пограничники с овчарками не сторожили государственные границы.

А это означает, что тот человек, который не был согласен с выбором веры, мог спокойно уйти. Тем более, что было бы куда уходить: рядышком – те же самые литовцы (тогда совершенно братский народ, которые еще 300 лет сохраняли язычество), венгры, которые гораздо позже Киевской Руси приняли христианство.

Не говоря уже о Крыме, о дикой степи, да и просто о Поволжье. Можно было уйти и на север, в леса, куда ещё столетия не приходило христианство.

Да даже здесь, в пригородах Киева, можно было вполне построить хуторок, найти деляночку, опушку и там вести привычный для себя уклад жизни – без Христа.

Но мы не видим, чтобы после обращения Киева к христианской вере мощные потоки политической эмиграции захлестнули бы окрестные территории.

Мы не видим убыли населения Киева и других крупнейших центров Киевской Руси.

Мы не видим серьезных движений протеста.

Новгород Великий – это, пожалуй, был единственный прецедент.

Да и известное «Путята крестил мечом, а Добрыня огнем» являет собой не более чем  художественную идиому по той простой причине, что ни Добрыня, ни Путята не могли крестить ни огнем, ни мечом, ни водою, ни духом просто по той причине, что они не были священниками.

Они были полномочными представителями киевского князя в Новгороде Великом. И все.

При этом мы видим из сообщений «Повести временных лет», первое, что сделали восставшие новгородцы – разметали по бревнышку храм Ильи Пророка. Значит, он уже был в этом городе до этого якобы насильственного крещения Новгорода!

Во-вторых, с чем было связано это восстание?

Да простят мне жители Украины эту аналогию, но мне кажется, что реформы, которые проводил князь Владимир, структурно были похожи на те реформы, которые проводил другой Владимир – Путин в России. А именно это был труд по созданию единого государства из множества удельных княжеств.

В ельцинские времена Россия, по сути, была не гране распада. Помните, этот пресловутый парад суверенитетов?

А когда самарско-башкирско-татарские и прочие князьки вкусили сладость самостоятельного управления, потом, конечно, трудно приводить их к некому общему закону и порядку.

Ну, вот так же было и в Новгороде Великом тысячу лет назад. Но, соответственно, если бы киевские бояре сказали: «Люди, встаньте грудью на защиту нашего права контролировать ваши кошельки», то вряд ли на этот замечательный призыв новгородцы бы отреагировали.

Поэтому призыв был брошен совершенно иной, когда чисто «шкурные интересы» прикрываются якобы заботой о душе. И вот в данном случае тоже был брошен лозунг: «Станем за веру отчию и дедичью».

И вот тогда последовала вполне понятная реакция из Киева для того, чтобы навести там порядок.

Итак, второй тезис, который я хотел сказать в опровержение мифа о том, что князь Владимир совершил какое-то жуткое насилие над своим народом.

Есть народно-фольклорная память о князе Владимире, которая хранится в былинах.

Былины – это не официальные летописи.

Официальные документы, конечно же, подвергались цензуре. А вот былины – это реально народная память.

И именно в них князь Владимир предстает как «Владимир Красное Солнышко».

Я не думаю, что тирану дали бы такое прозвище в веках. Ведь не назвали же царя Иоанна IV Васильевича Иоанном Милостивым! Нет, в народной памяти он навсегда останется именно Иоанном Грозным.

Поэтому если бы от князя Владимира действительно осталась кровавая память, наверное, он иначе бы описывался в былинной памяти народа.

Вспоминая об обстоятельствах крещения Руси, хотелось бы обратить внимание на одну страничку этой истории, к которой мало обращаются.

Дело в том, что поступок и выбор князя Владимира положили основание каноническому существованию Русской Православной Церкви. Но присутствие христианской проповеди и раньше слышалось на Руси.

И как это ни странно – это слово слышалось из уст ирландца. Потому что именно ирландские монахи в раннее средневековье были совершенно удивительными миссионерами. И они действительно доходили до берегов Днепра.

Логика этих ирландских монахов-миссионеров была очень ясная, очень экстремистская. Они исходили из того, что «я – монах». А если я – монах, то я не должен иметь ничего своего здесь на земле.

Я бы сказал это словами более поздними, словами Дон Кихота: «Не называй своим ничего, кроме своей души. Станет все то, что жалко терять, обузою на пути».

У нас и сегодня, когда имя монахов упоминается в прессе, то его фамилию берут в скобки – в знак того, что этот монах вынес все внеличностное в себе за скобки своей новой жизни.

То есть то, что во мне определено социокультурным окружением, наследием, генетикой – всё это уже не моё, я теперь другой.

А ирландские монахи вынесли за скобки не только свою малую семью, но и большую семью.

Эти ирландские монахи сказали: «Нет, я не могу, отказавшись от маленькой семьи – от невесты или родителей, – я не могу не отказаться и от большой семьи».

И они уходили.

Эти монахи считали, что одна из величайших радостей, которая может быть у человека, это радость родного языка. Радость слышания звуков и мелодики родной речи.

И ирландские монахи сказали: «Если мы монахи, то как мы можем этим наслаждаться?».

И они уходили за границу – от родной речи, от привычных родных пейзажей.

Они плыли за моря, приплывали в Европу и шли к саксонским, германским, скандинавским королькам, к славянским князьям, и эти люди их слушали по той причине, что за ирландскими миссионерами не маячила никакая империя.

Когда к этим варварским правителям приходили миссионерские посланцы из Рима или из Византии, то было понятно, что они посланцы не только от небесного Царя, но и от земного, и согласие с ними будет иметь не только духовные, но и политические последствия.

За проповедью латинского миссионера отчетливо просматривалась двойная тиара римского папы, то есть знак не только духовной власти, но и светской.

И константинопольские посланцы учили о том, что нельзя иметь церковь и не иметь императора.

И вдруг приходят ирландские монахи и просто говорят о Христе, о вере, без политики. Потом приходили новые монахи, и их ещё более внимательно слушали. И соглашались.

И вот этого тоже сегодня забывать нельзя.

Нельзя забывать и того, что крещение Руси это событие общеевропейское.

Я с недоумением отмечаю: греки этого не заметили!

Парадокс: ни одна византийская летопись, ни один византийский хронист X-XI веков не заметил крещения Киевской Руси!

Даже в XII веке можно встретить такие византийские хроники, где при перечислении врагов Византийской империи по привычке перечисляются и славяне.

Главный парадокс крещения Руси заключается в том, что это скорее князь Владимир навязал свой выбор Византии, которая сама не знала, что делать с этим подарком судьбы.

Как писал в своей поэме Алексей Толстой: «Кошмар! Приехал князь креститься в Херсонес!».

Такая замечательная поэма у него была, передающая паническое настроение греков по этому поводу.

И, тем не менее, пусть даже поначалу это не было достойным образом осознано теми или иными современниками-хронистами, но по сути произошло важнейшее событие в истории Европы.

В конце концов, давайте хоть на секунду задумаемся: а если бы выбор князя Владимира был другим?

Князь Владимир очень мудро отшутился от мусульман во время известных прений о выборе веры. И когда соответственно мусульмане говорят: «У меня такая замечательная религия, почему не хочешь её принять?» Князь Владимир отвечает юродиво: «А на Руси есть веселье и пить, и не можем без того жить!».

Некоторые люди опять сегодня смеются над князем Владимиром, дескать, он выбрал христианство ещё и потому, что оно не запрещает пить вино и есть свинину.

На самом же деле, ответ Владимира исламским проповедникам – это очень умное и дипломатичное юродство.

Он сумел не обидеть мощную мусульманскую сторону, которые жили тут же, по соседству. Он смог их не обидеть, не раздразнить, как бы себя немного уничижил: «Вы знаете, у вас такая духовная религия, что мы не доросли. Ребятки, живите без нас, спокойно…» .

А теперь представьте, что могло бы случиться, если бы он не отшутился?

А представьте, если бы князя Владимира очаровали мусульманские проповедники, что было бы тогда с Европой?

И без этого через несколько столетий турки дошли до Вены. Испания была под мусульманами чуть раньше…

Я думаю, что если бы ещё славянский союз принял через князя Владимира ислам, боюсь, что нынешней Европы не было бы и в помине.

И жили бы мы в каком-то глобальном халифате и обсуждали сложные проблемы мультикультурного диалога мусульманского и китайского миров.

Но князь Владимир своим выбором спас Европу, и об этом тоже забывать нельзя.

Размышляя об этом, я бы хотел, чтобы мы смотрели не только назад, но и вверх, устремляя свои взоры к Небу.

К тому Небу, ради которого князь Владимир 1025 лет назад сделал свой выбор.

У свердловской рок-группы «Чай-Ф» есть замечательные строки: «Хочется раздеться, в небо окунуться».

Я не знаю лучшей формулы крещения.

Вот когда-то эта тоска по Небу коснулась и души князя Владимира. И мне очень бы хотелось, чтобы сегодня тоска по человечности, тоска по чистоте, тоска о том, чтобы стать на ступеньку выше самого себя сегодняшнего – чтобы такая тоска посещала как можно больше людей.

Протодиакон Андрей Кураев, 2013 г.