Достоевский и Евангелие

Кто только его не цитировал: от философов до деятелей модельного бизнеса. Но никто так и не сумел понять – что, собственно, имел в виду великий писатель…

Ф.М.Достоевского никто не считает писателем афористичным. Он не изрекал истины — он мыслил. Мысль Достоевского не разбивается на фразы. Она растёт, ветвится, пускает всё новые и новые ростки, пока не разрастётся в величественное дерево романа.

Только так – целиком, с кроной и корнями, это дерево живёт, а разрезанное на кусочки — увы! — гибнет.

Что и произошло, например, с самым известным изречением Фёдора Михайловича: «Красота спасёт мир».

Кто только его не цитировал: от философов до деятелей модельного бизнеса, но никто так и не сумел понять – что, собственно, имел в виду великий писатель. Ведь это не для красного словца было им сказано…

Однако каким же образом красота спасёт мир?

Красота – понятие очень текучее, неуловимое… Так мысль, оторванная от дерева-Книги, засохла и умерла.

Надеемся, что публикуемый ниже материал поможет читателю неспешно подумать над словами писателя и дать его мысли разрастись в своей душе – только тогда вы сможете по достоинству оценить мудрость великого русского человека.

Младший брат писателя Андрей вспоминал: «Первою книгою для чтения была у всех нас одна – Священная История Ветхого и Нового Завета на русском языке…

Помню, как в недавнее уже время, я, разговаривая с братом про наше детство, упомянул об этой Книге; и с каким он восторгом объявил мне, что ему удалось разыскать этот же самый экземпляр Книги (т. е. наш детский) и что он бережёт его как Святыню.

К нам ходили на дом два учителя. Первый – это диакон, преподававший Закон Божий.

Он имел отличный дар слова, и весь урок проводил в рассказах, доступно истолковывая нам Св. Писание.

Положительно могу сказать, что он своими уроками и своими рассказами умилял наши детские сердца. Даже я, тогда 6-летний мальчик, с удовольствием слушал эти рассказы, нисколько не утомляясь их продолжительностью.

Очень жалею я, что не помню ни имени, ни фамилии этого почтенного преподавателя – мы просто звали его Отцом диаконом.

Несмотря на всё это, уроки он требовал учить, не выпуская ни одного слова, потому что тогда при приёмных экзаменах всюду это требовалось».

Во время домашних чтений дети Достоевских приобщались к мировой и русской литературе.

Сам Достоевский в 1880 г., определяя программу детского чтения, писал: «Берите и давайте лишь то, что производит прекрасные впечатления и родит высокие мысли». Заключая свои советы, писатель указывал: «Если же ребёнок может читать и в оригинале (то есть на церковнославянском языке), то всего бы лучше. Евангелие и Деяния Апостольские — sine qua non («необходимое условие» — лат.)».

За этими советами стоит духовный опыт самого писателя, который метко назван одним из знатоков Достоевского «гениальным читателем».

Сложным испытанием для Достоевского был литературный дебют, когда писатель отстаивал свои религиозные убеждения в спорах и ссорах с атеистическими властителями дум.

Судя по письмам и воспоминаниям Достоевский, даже будучи склонным к социализму и являясь до известной степени активным революционером-петрашевцем, всё же чтил Евангелие и главное – образ Христа.

Достоевский горел по отношению к Христу любовью, но любовью ревнивой.

Когда В. Г. Белинский в запальчивости неистового «ругал Христа» (слова Д.), то писатель бледнел, как смерть и прямо задыхался от ужаса, боли, скорби и отчаянного гнева. Думается, что размолвки с Белинским и позднейший разрыв их отношений связаны с этим отношением последнего к Христу – отношением богохульным и презрительным.

Достоевский всякий раз упорно восставал, когда кто-то осмеливался сравнивать кого бы то ни было с Христом, ибо Христос, по убеждению писателя, был «Солнце наше, пред Ликом Которого всё меркнет».

Сила Христа, Его обаятельность связаны для Достоевского с прелестью Его облика, заключающейся в полном соответствии слов и дел любви (не говоря уже об Искуплении).

Свои религиозные убеждения Фёдор Михайлович отстаивал и среди петрашевцев (вольнодумцев).

Об этом вспоминал С. Д. Яновский (друг и врач писателя): «…посещая своих друзей и приятелей, и бывая у Петрашевского, он вносил с собою нравственное развитие человека, в основание чего клал только истины Евангелия, а отнюдь не то, что содержал в себе социал-демократический устав 1848 года.

Фёдор Михайлович любил ближнего так, как только можно любить его человеку верующему – искренне. Он был доброты неисчерпаемой и сердцеведец, которому подобного я в жизни моей не знал.

Он везде составлял свой кружок и в этом кружке любил вести беседу своим особенным шепотком; но беседа эта была всегда или чисто литературная, или если он в ней иногда и касался политики и социологии, то всегда на первом плане у него выдавался анализ какого-нибудь факта или положения, за которым следовал практический вывод – но такой, который не шёл вразрез с Евангелием».

По роковому стечению обстоятельств Достоевскому предъявили обвинение за чтение атеистического письма Белинского к Гоголю, с идеями и пафосом которого он явно был не согласен.

23 апреля 1849 года он был арестован по «делу Петрашевского», на «пятницах» которого (в приемный день) собирались петербургские вольнодумцы, читавшие запрещённые книги (чаще изданные на французском языке), а также обсуждали государственные и политические вопросы – в том числе о крепостном праве и солдатской службе, мечтали о свободном бесцензурном слове.

Власть приняла их за заговорщиков, хотя до настоящего заговора было ещё далеко…

В Петропавловской крепости Достоевский написал «Детскую сказку», позже названную «Маленький герой», в котором рассказано о пробуждении любви в душе юного героя: он, как верный «паж», спасает честь дамы своего сердца и совершает свой «рыцарский» подвиг самоотверженной любви – подвиг служения другому человеку.

По поводу этого рассказа Достоевский говорил известному русскому литератору Всеволоду Соловьеву: «…мне тогда судьба помогла, меня спасла каторга… совсем новым человеком сделался… Когда я очутился в крепости, я думал, что тут мне и конец; думал, что трёх дней не выдержу, и — вдруг совсем успокоился.

Ведь я там что делал?.. я писал «Маленького героя» — прочтите, разве в нём видно озлобление, муки?

Мне снились тихие, хорошие, добрые сны, а потом чем дальше, тем было лучше.

О! это большое для меня было счастие: Сибирь и каторга!

Говорят: ужас, озлобление, о законности какого-то озлобления говорят! Ужаснейший вздор!

Я только там и жил здоровой, счастливой жизнью. Я только там себя понял, голубчик… Христа понял!… Русского человека понял и почувствовал, что и я сам русский, что я один из русского народа.

Все мои самые лучшие мысли приходили тогда в голову. Теперь они только возвращаются, да и то не так ясно».

Эти факты объясняют то «перерождение убеждений», которое началось на Семёновском плацу и свершилось на каторге.

22 декабря 1849 года, когда был объявлен приговор, и были сделаны приготовления к казни осужденных, Достоевский был уверен, что через несколько минут умрёт и «будет с Христом».

Нежданное помилование он пережил как воскрешение из мертвых.

Позже это не раз припомнилось в романах и в разговорах с современниками, но впервые рассказано в написанном брату письме в тот удивительный день, когда в течение нескольких минут в его жизни сошлись Голгофа и Пасха.

В этом письме он прощался с прежней и начинал новую жизнь: «Брат! я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь. Жизнь в нас самих, а не во внешнем.

Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть — вот в чём жизнь, в чём задача её.

Я сознал это.

Эта идея вошла в плоть и кровь мою. Да правда! та голова, которая создавала, жила высшею жизнию искусства, которая сознала и свыклась с возвышенными потребностями духа, та голова уже срезана с плеч моих. Осталась память и образы, созданные и ещё не воплощенные мной.

Они изъязвят меня, правда!

Но во мне осталось сердце и та же плоть и кровь, которая также может и любить, и страдать, и желать, и помнить, а это – всё-таки жизнь!»

Самым страшным на каторге для Достоевского было лишение возможности писать – эта мука уже томила его: «Неужели никогда я не возьму пера в руки? Я думаю, через 4 года это будет возможно. Я перешлю тебе всё, что напишу, если что-нибудь напишу.

Боже мой! Сколько образов, выжитых, созданных мною вновь, погибнет, угаснет в моей голове или отравой в крови разольётся! Да, если нельзя будет писать, я погибну.

Лучше 15 лет заключения и перо в руках!»…

Предвосхищение Достоевским будущей жизни окрашено светлым чувством: «Нет желчи и злобы в душе моей, так хотелось бы любить и обнять хоть кого-нибудь из прежних в это мгновение. Это отрада! Я испытал её сегодня, прощаясь с моими милыми перед смертию.

Как оглянусь на прошедшее, да подумаю, сколько даром потрачено времени, сколько его пропало в заблуждениях, в ошибках, в праздности, в неуменье жить; как не дорожил я им, сколько раз я грешил против сердца моего и духа, — так кровью обливается сердце моё.

Жизнь – дар, жизнь – это счастье! Каждая минута могла быть веком счастья!»…

22 декабря 1849 года Достоевский пережил второе рождение.

Он ощутил себя новым человеком, и жизнь поначалу оправдывала восторженные чаяния писателя.

Этим ожиданием новой жизни пронизано ликующее прощальное письмо брату из Петропавловской крепости.

Это радостное чувство припомнилось и через 4 года уже после выхода из каторги – в рассказе о том, как в праздничные дни от Рождества до Крещения везли его, Дурова и Ястржембского из Петербурга в Тобольск по необъятной России.

Во время почти двухнедельного пребывания в Тобольском тюремном замке недавние петрашевцы почувствовали «живейшую симпатию» и участие в своей судьбе «ссыльных старого времени» и их жён.

И здесь Достоевскому был дан первый знак судьбы: жёны декабристов вручили ему символический дар — Новый Завет в русском переводе издания 1823 года…

Этот дар стал событием в жизни Достоевского, залогом его будущего «перерождения убеждений», основанием его «новой жизни».

Эта «новая жизнь» началась с заточения в Мёртвом Доме.

Достоевский вспоминал каторгу с разными чувствами, подчас тяжёлыми; но чем старше становился писатель, тем более благодарным он становился судьбе за этот урок жизни.

И всё же исчерпывают правду сказанные им, позже не раз повторенные слова: «те 4 года считаю я за время, в которое я был похоронен живой и закрыт в гробу».

Писатель воспринял каторгу как необходимое очистительное страдание, сопричастное Голгофе и воскресению Христа.

Отправляясь на каторгу, Достоевский сознавал: «Теперь, переменяя жизнь, перерождаюсь в новую форму. Брат! Клянусь тебе, что я не потеряю надежду и сохраню дух мой и сердце в чистоте. Я перерожусь к лучшему. Вот вся надежда моя, всё утешение моё».

Ожидание исполнилось – на каторге произошло «перерождение убеждений» будущего литературного гения России.

Суть того, что случилось, Достоевский выразил ёмкой формулой: «идеи меняются, сердце остаётся одно».

«Перерождение убеждений» — трудная тема для самого Достоевского.

В этом он признавался брату сразу после выхода из каторги: «Что сделалось с моей душой, с моими верованиями, с моим умом и сердцем в эти 4 года — не скажу тебе. Долго рассказывать. Но вечное сосредоточение в самом себе, куда я убегал от горькой действительности, принесло свои плоды».

На каторге Достоевский узнал народ. И это знание отличает Достоевского от всех писавших и пишущих о народе: для него народ не был предметом изучения – Достоевский жил с народом, он разделил его судьбу и верования: «Уверяю Вас, что я, например, до такой степени родня всему русскому, что даже каторжные не испугали меня, — это был русский народ, мои братья по несчастью, и я имел счастье отыскать не раз даже в душе разбойника великодушие, потому собственно, что мог понять его; ибо был сам русский. Несчастие моё дало мне многое узнать практически, что я всегда был русским по сердцу».

О «перерождении убеждений» Достоевский говорил в письме генерал-адъютанту Эдуарду Тотлебену: «Я был осужден законно и справедливо; долгий опыт, тяжёлый и мучительный, протрезвил меня и во многом переменил мои мысли».

В напряженной духовной работе исчезли все «заблуждения» и «ошибки ума», но остались «убеждения сердца».

Изменились политические воззрения Достоевского, но сам писатель утвердился в идеале и в «новых» идеях, многие из которых он высказывал и до каторги.

На смену «вольнолюбивым мечтам» пришло «почвенничество» (течение русской общественной мысли, приверженцы которого признавали особую миссию русского народа в спасении всего человечества и проповедовали идею сближения «образованного общества» с народом на религиозно-этической основе).

Достоевский дорожил этим обретённым в страданиях знанием народа, пониманием его жизни.

И хотя Достоевский не идеализировал народ, но в грубых, грязных, подчас страшных людях он видел идеальное лицо народа.

«Идеал народа — Христос» — вот главный пункт новых убеждений.

Это выразилось в личном символе веры, который Достоевский изложил в известном письме жене декабриста Наталье Фонвизиной, отправленном из Омска вскоре после выхода из каторги: «Я скажу Вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных.

И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято.

Этот символ очень прост. Вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть.

Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Евангелие Достоевского

вобрало в себя следы многолетнего чтения и раздумий писателя над страницами Вечной Книги, впитало каторжный пот и грязь, хранит самые ранние каторжные пометки ногтем. Оно осеняет жизнь и творчество гения.

На каторге Достоевский читал Евангелие и дозволенные духовные сочинения.

Читать иные книги было запрещено, но самое страшное – писатель был лишён права писать…

Расставаясь с братом, он утешал его: «Выйду из каторги – писать начну. В эти месяцы я много пережил, в себе-то самом много пережил, а там впереди что увижу и переживу, — будет, о чём писать…».

Запрет писать страшил помилованного петрашевца, и всё же на каторге Достоевский нарушил запрет.

Вопреки приговору он писал. Сначала, по-видимому, на отдельных листах во время пребывания в госпитале; позже, когда появилась возможность безопасного хранения записей, он свёл их в отдельную тетрадь, которая заполнялась вплоть до конца 50-х годов.

Достоевский создал удивительное произведение, которое он назвал «тетрадкой каторжной», а исследователи – «Сибирской тетрадью».

Эта самодельная тетрадь в одну восьмую листа до сих пор хранит в себе следы скрытной, урывками продвигавшейся работы.

«Сибирская тетрадь» в полной мере являет услышанный Достоевским голос русского народа.

Благодаря его сознательному отбору, записи образуют художественное целое – единство, которое создают сцены, пословицы, поговорки, «острожный говорок», каторжный юмор, сюжеты будущих произведений.

По формату «Сибирская тетрадь» совпадает с Евангелием, и это – не случайное совпадение.

Евангелие было для Достоевского воистину «Благой Вестью», давним и вечно новым откровением о человеке, мире и правде Христа. Из этой Книги Достоевский черпал духовные силы в Мёртвом Доме, по ней он выучил читать и писать по-русски дагестанского татарина Алея, который признался ему на прощание, что он сделал его из каторжника человеком.

Достоевский никогда не расставался с Евангелием и всегда брал Его с собой в дорогу.

Во время творческих ночных бдений писателя оно лежало на виду на его письменном столе.

Когда он ложился спать, всегда клал так, чтобы Евангелие было под рукой.

По этой Книге он поверял свои сомнения, загадывал свою судьбу и судьбы своих героев.

Это Евангелие описано Достоевским в романе «Униженные и оскорблённые» (1861): «На столе лежали две книги: краткая география и Новый Завет в русском переводе, исчерченный карандашом на полях и с отметками ногтём».

По этим книгам старик Смит учил читать и понимать мир свою внучку Нелли: «Дедушка купил Новый Завет и Географию и стал меня учить; а иногда рассказывал мне какие на свете есть земли и какие люди живут, и какие моря, и что было прежде и как Христос нас всех простил.

Когда я его сама спрашивала, то он очень был рад; потому я и стала часто его спрашивать, и он всё рассказывал и про Бога много говорил».

В мировой литературе было немало писателей, которые превосходно знали Священное Писание, изучали его, использовали библейские идеи и образы в своем творчестве. Но вряд ли найдется кто-либо ещё, кто как Достоевский не только 4 года читал только одно Евангелие, но пережил и прожил его как свою судьбу: страдания, смерть и воскресение Христа – как свою смерть в Мёртвом Доме и своё воскрешение в новую жизнь.

Эта Книга вобрала в себя не только страдания, но и духовный опыт писателя – его пометки карандашом и чернилами, отметки ногтём в тексте и на полях.

Итогом этих каторжных обдумываний стала сочинённая, но незаписанная статья «о назначении христианства в искусстве», о которой он написал барону А.Е.Врангелю в Страстную пятницу 1856 года: «Всю её до последнего слова я обдумал ещё в Омске. Будет много оригинального, горячего. За изложение я ручаюсь. Может быть, во многом со мной будут не согласны многие. Но я в свои идеи верю и того довольно.

Статью хочу просить прочесть предварительно Аполлона Майкова (известный русский поэт того времени – авт.).

В некоторых главах целиком будут страницы из памфлета. Это собственно о назначении христианства в искусстве. Только дело в том, где её поместить?».

Увы, статья так и осталась ненаписанной – её негде было поместить, но взгляд Достоевского на эту тему выражен во всём его творчестве.

У Достоевского была почти религиозная концепция творчества. Как священник на исповеди, писатель был исповедником своих героев.

Их грехи становились его грехами, увеличивая тяжесть его креста.

Свою вину герои и их автор разрешают самим актом творчества: исповедью, покаянием и искуплением своих и чужих грехов.

Эта идея позже была выражена в служении и поучениях старца Зосимы: сделать себя ответчиком за чужой грех.

Виноваты все! У каждого лишь своя мера вины.

Одни виноваты в том, что сделали, другие – в том, что не сделали.

Кажущаяся невиновность – лишь иллюзия: каждый человек в ответе за мировое зло. Возможно духовное воскрешение и спасение любого человека (достаточно вспомнить чудесное обращение Савла в Павла).

Этот искупительный путь человека – метафора спасительной жертвы Христа и Его Воскресения.

Евангелие даёт для понимания Достоевского больше, чем любые исследования о нём. Оригинальность Достоевского состоит не в исключительной новизне, а в последовательном и бескомпромиссном следовании евангельским истинам.

Достоевский был одним из тех, кто своим творчеством выразил идею христианского реализма.

Христианский реализм – это реализм, в котором жив Бог, зримо присутствие Христа, явлено откровение Слова.

Известному принципу: «Человек – мера всех вещей» писатель противопоставил иной: «Христос – мера всех вещей».

Достоевский дал новое понимание искусства как служения Христу, смысл которого он видел в его апостольском призвании (проповеди Святаго Духа).

Путь русской литературы в её высших свершениях последних столетий – это путь обретения русским реализмом Истины, которая явлена Христом и «бысть Словом».

Евангельское слово пронизывает тексты Достоевского.

Мерцанием Истины оно озаряет творчество русского гения.

Владимир Николаевич Захаров, доктор филологических наук, профессор. Специалист по исторической поэтике, текстологии, творчеству Ф. М. Достоевского

Некоторые фразы из творческого наследия Ф.М. Достоевского:

  • Свобода не в том, чтоб не сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой.
  • Можно ли любить всех людей? Конечно, нет, и даже неестественно. В отвлечённой любви к человечеству любишь почти всегда одного себя.
  • Тот, кто желает увидеть живого Бога, пусть ищет Его не на пустом небосводе собственного разума, но в человеческой любви.
  • Богатство, грубость наслаждений порождают лень, а лень порождает рабов.
  • Оправданною является лишь та война, которая предпринята для идеи, для высшего и великого принципа, а не для материального интереса.
  • Если ты направился к цели и станешь дорогою останавливаться, чтобы швырять камни во всякую лающую на тебя собаку, то никогда не дойдёшь до цели.
  • Разум – подлец, потому что оправдает всё что угодно.
  • Влюбиться ещё не значит любить. Влюбиться можно и ненавидя.
  • Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой.
  • Бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие.
  • Настоящая правда всегда неправдоподобна! Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали.
  • Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека!