ДЕТСКАЯ ФАБРИКА КРОВИ

Во время войны гитлеровцами была создана система концлагерей на территории России, Белоруссии, Латвии, Германии и Польши.

На территории современной Латвии фашистские нелюди построили детский лагерь смерти «Саласпилс». За три года его существования из детских тел было выкачано более 3,5 тыс. литров крови – для нужд немецких госпиталей. Об этом должны помнить все, кто сегодня брызжет жёлчью по поводу празднования Дня Победы и предлагает нам праздновать кощунственный «день памяти и примирения»…

Саласпилс…

Этот концлагерь был создан нацистами в 1941 году на территории Латвии. Сюда привозились дети из Белоруссии, Псковской и Ленинградской областей, захваченные во время карательных операций.

Малолетних узников нацисты использовали в своих медицинских экспериментах.

Нередко малолетние узники становились «полными донорами». Это означало то, что кровь у них брали до тех пор, пока они не умирали.

Мацулевич Нина Антоновна вспоминает:

«Когда началась война, мне было 6 лет. Перед моими глазами – несколько мотоциклов, автоматчики. Стало страшно, и мы сразу забежали к маме в избу.

Мама спрятала нас в овощную яму. Ночью мы ушли. Долго бродили по пшеничному полю в надежде найти хоть кого-нибудь знакомого. Никто не думал, что война будет такой долгой. А в лесу нас нашли немцы.

Они набросились на нас с собаками, толкали автоматами, вывели нас на дорогу и привели на железнодорожную станцию.

Жара. Есть хочется. Пить хочется. Все уставшие. К вечеру пришёл состав, и нас всех затолкали в вагон. Никакого туалета. Только в правой стороне вагона в полу была вырезана какая-то маленькая дырка.

Ехали мы бесконечно долго. Так мне казалось. Состав всё время останавливался. Наконец, нам скомандовали выходить.

Мы оказались в лагере города Даугавпилса. Затолкали нас в камеры. Откуда время от времени выхватывали и приводили обратно избитых, израненных, измученных насилием 17-летних девочек. Бросали их на пол и никому не разрешали подходить. Там у нас умерла младшая сестрёнка Тоня.

Не помню точно, сколько прошло времени – неделя, месяц. Через какое-то время нас опять вывели во двор тюрьмы и затолкали в машины.

Нас привезли в лагерь Саласпилс. Немцы неофициально называли его «фабрикой крови». Там были дети 3-летнего и даже грудничкового возраста!

На шею нам надели жетоны – и с этой минуты мы перестали иметь право называть свои имена. Только номер.

Мы недолго пробыли в бараке. Нас построили на площади. По биркам определили и забрали двух моих сестёр, их забрали и увезли.

Через какое-то время нас снова построили на площади и по номеркам снова забрали мою маму.

Остались мы одни. Когда забирали мою маму, она идти уже не могла. Её вели под руки. А потом взяли за руки и ноги, разболтали и бросили в кузов. Также поступили и с другими.

Выпускали нас на улицу погулять. Нам хотелось плакать и кричать. Но нам этого не разрешали делать. Мы держались тем, что знали: за нашими бараками есть бараки, где находятся военнопленные – наши солдаты. Мы тихонечко к ним спинами станем, а они нам тихо говорят: «Ребята, ведь вы советские дети, потерпите немного, носы не вешайте. Не думайте, что мы здесь брошены. Нас скоро освободят. Верьте в нашу победу».

Мы себе записали в сердце, что нам плакать и стонать нельзя.

А самое страшное было, когда немцы заходили в бараки и раскладывали на столах свои инструменты. И каждого из нас клали на стол, мы добровольно протягивали руку. А тех, кто пытался сопротивляться, привязывали. Кричать было бесполезно. Так они брали кровь от детей для немецких солдат. От 500 граммов и больше.

Если ребёнок не мог дойти, его несли и забирали уже всю кровь, после чего его сразу выносили за дверь. Там его бросали в яму или в крематорий, откуда день и ночь шёл вонючий чёрный дым.

По утрам заходила надзирательница-латышка – высокая блондинка в пилотке, в длинных сапогах, с плёткой. Она кричала на латышском языке: «Что ты хочешь? Чёрного или белого хлеба?». Если ребёнок говорил, что он хочет белого хлеба, его стягивали с нар – и надзирательница избивала его этой плёткой.

Потом нас привезли в Юрмалу. Там было немножко легче. В бараках стояли кровати, хотя еда была практически такая же. Когда нас приводили в столовую, мы стояли по стойке «смирно» и не имели права сесть до тех пор, пока не пожелаем здоровья Гитлеру и его быстрой победе. А в 1944 году нас освободили…

Освобождение РККА советских детей из концлагеря Саласпилс, 1944 г.

3 июля. Этот день я помню. Воспитательница сказала нам: «Собирайся и бегом к дверям, на цыпочках, чтобы никакого шороха не было». Ночью она увела нас в бомбоубежище. А когда нас выпустили из бомбоубежища, все кричали «Ура» и мы увидели наших солдат…

Когда закончилась война, нас отправили в детский дом. Там нам дали огород с грядками, и мы уже стали жить по-человечески.

Нас стали фотографировать, узнавать, где кто родился. А я ничего не помнила. Только название – деревня Королёва.

В один из дней мы услышали, что Германия капитулировала. Солдаты поднимали нас под мышки и бросали вверх, как мячики. Они и мы плакали от радости…

Нам дали бумаги: мы были отнесены к первой категории пострадавших. А в скобочках было указано: «медицинские опыты».

Что делали с нами гитлеровские врачи, мы не знаем. Может быть, какие-то лекарства вводили – не знаю. Но врачи наши до сих пор удивляются, как я живу при полном отсутствии щитовидной железы. У меня она пропала. Она была как ниточка.

А узнать, где я родилась точно, я так и не смогла.

Две девочки, которых я знала, забрали из детского дома. Я сидела и плакала. Мать девочек долго смотрела на меня и вспомнила, что она знала мою мать и отца. Она и написала на маленьком клочке мой адрес. Я кулаками и ногами стучала в дверь воспитательницы и кричала: «Посмотрите, где я родилась!».

А потом меня уговорили успокоиться.

Через две недели пришёл ответ – никого в живых не осталось…

Но мама нашлась! Оказывается, её в 41-м угнали в Германию…

Встречу с мамой я помню во всех мелочах.

Как-то выглянула в окошко. Вижу, идёт женщина. Загорелая. Я сказала: «К кому-то мама приехала. Сегодня заберут».

Но меня почему-то всю затрясло. Открывается дверь в нашу комнату, заходит сын нашей воспитательницы и говорит: «Нина, иди, там тебе платье шьют».

Я захожу и вижу около стенки, около двери на маленькой табуретке сидит женщина. Я прошла мимо. Иду к воспитательнице, которая стоит посреди комнаты, подошла к ней, прижалась. А она спрашивает: «Ты узнаёшь вот эту женщину?».

Я отвечаю: «Нет».

«Ниночка, доченька, я твоя мама», – не вытерпела мама.

…У меня отказали ноги. Они стали как ватные, непослушные, я не могла сдвинуться с места. Я к воспитательнице жмусь, жмусь, никак не могу поверить в своё счастье.

«Ниночка, доченька, иди ко мне», – снова зовёт мама.

Тогда воспитательница подвела меня к маме, посадила рядышком. Мама обнимает, целует меня, расспрашивает. Я ей назвала имена братьев и сестёр, соседей, что жили рядом с нами. Так мы окончательно убедились в своём родстве.

Из детского дома мама меня забрала, и мы поехали на свою родину – в Белоруссию.

Там творилось страшное. На окраине нашей деревни был ток. Там молотило зерно. Так немцы собрали всех жителей, которые остались и не сбежали как мы. Люди ведь думали, что война продлится недолго, а многие пережили первую мировую. Но они не знали, что немцы стали совсем другие.

Нацистские ублюдки согнали всех жителей в ток, облили бензином и подожгли. А тех, кто остался в живых, из огнемётов сжигали заживо.

Некоторых расстреляли на площади, заставив людей загодя выкопать яму.

У моего родного дяди так погибла вся его семья: жена и четверо детей были заживо сожжены в его доме.

А мы остались жить…

…У меня есть внучки. И я хотела бы всем пожелать счастья и здоровья, а ещё – научитесь любить свою Родину. А ещё – беречь память!».

Гитлеровцы сожгли архивы, но до сих пор живы те, кто видел их зверства своими глазами.

Ещё одна узница лагеря, Фаина Аугостане, вспоминает:

«Кровь начали брать у детей, когда нас всех распределили по баракам. Это было страшно. Когда идёшь в тумане и не знаешь, вернёшься ли обратно.

Видела девочку, которая лежала на проходе. У неё был вырезан лоскут кожи на ноге. Окровавленная, она стонала».

Фаину Аугостоне возмущает официальная позиция сегодняшних латвийских властей, которые утверждают, что здесь был… воспитательно-трудовой лагерь.

«Это безобразие! – говорит Фаина. – Неонацисты, пришедшие к власти в современной Латвии, даже не понимают абсурдность такого утверждения. Какой воспитательно-трудовой лагерь, если в нём содержались порой грудные дети! У детей забирали кровь, дети умирали и их тут укладывали штабелями. Я видела, как моего младшего брата, который ещё не умел ходить, как полено бросили в яму, которая была доверху набита мёртвыми детьми».

«Трудовой лагерь» – это было официальное обозначение этого страшного места в нацистских бумагах. И те, кто сегодня повторяет это, повторяют нацистско-гитлеровскую фразеологию.

Сразу после освобождения Латвии в 1944 году была создана Чрезвычайная государственная комиссия по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков.

В мае 1945 года, осмотрев только пятую часть территории лагеря смерти (54 могилы), комиссия нашла 632 трупа ребёнка в возрасте от 5 до 10 лет.

Трупы располагались слоями. Причём у всех без исключения в желудочках нашли еловые шишки и кору – свидетельство страшного голодания. У некоторых детей обнаружили инъекции мышьяка.

Кадры кинохроники тех лет беспристрастно показывают штабеля маленьких трупов под снегом.

В ходе раскопок нашли страшную картину, фотография которой потом потрясла не одно поколение и была названа «Саласпилсская мадонна» – заживо погребённая мать, прижимающая к груди ребёнка.

В лагере было 30 бараков. Самый большой – детский.

Чрезвычайная комиссия установила, что здесь было замучено около 7 000 детей, а всего погибло около 100 000 человек – больше, чем в Бухенвальде!

В детском лагере смерти, помимо эсэсовцев, служили латышские карательные полицейские батальоны. И сегодня, вместо того, чтобы признать чёрную страницу истории, Латвия начала свою председательство в Евросоюзе с того, что запретила в 2015 году проведение выставки, посвящённой памяти жертв Саласпилса.

Свои действия официальные латвийские власти объяснили довольно странно: якобы выставка вредит имиджу страны!

Цель предельно ясна.

Во-первых, латышские националисты пытаются обелить себя потому, что их роль в геноциде людей очень велика.

Во-вторых, западным странам сейчас хочется СССР из страны-победительницы и освободительницы мира от нацизма превратить в союзника нацизма.

Живой очевидец трагедии Анна Павлова говорит: «Не дай Бог испытать этим чиновникам то, что перенесли дети и девушки, для которых немцы специально выделили отдельный барак и запускали туда солдат для утех. Крик там стоял страшный».

Не дай Бог!

Олег Андрушевич